И всё это оставалось в памяти.
Я мог через месяц закрыть глаза и снова увидеть развилку, низину, сломанный мост, постоялый двор.
Симбиот превращал обычный опыт в капитал.
Тогда я этого слова ещё не применял.
Но начал применять другое: выгода.
На обратном пути мы остановились у маленького двора, где хозяин жаловался на цену железа. Ему нужны были скобы, гвозди, подковы. В Омске всё это было дешевле, но доставка съедала разницу.
Я посчитал.
Потом пересчитал.
Если везти вместе с казённым обозом нельзя — это было бы воровством уже совсем без оправданий. Но можно нанять обратную подводу, которая иначе шла бы пустой.
Я записал имя хозяина.
Через три месяца передал ему первую небольшую партию через знакомого возчика.
Прибыль получилась смешная.
Но деньги пришли честные.
Я поймал себя на том, что рад им сильнее, чем серебру из пожарного сарая.
Руднёв, услышав сумму, сказал:
— Ещё лет двадцать, и мы купим вторую спиртовку.
— Не язвите. — но я был вынужден признать его правоту.
— Я вдохновляю.
К осени 1822 года у нас было уже больше сотни образцов крови в журналах, четыре устойчивых разряда и осторожное понимание совместимости.
Я настаивал на простых цифрах: первая, вторая, третья, четвёртая.
Руднёв сопротивлялся.
— Почему именно так?
— Потому что так будет потом.
— Это не научный довод.
— Зато удобно и просто.
— Наука не обязана быть удобной вашему будущему.
В итоге он обозначил группы латинскими буквами и номерами в своих черновиках сразу двумя способами.
Самое интересное началось, когда он попытался предсказывать реакцию, не подглядывая в таблицу.
Получилось девять раз подряд.
На десятый раз ошибся.
Он два дня ходил злой.
Потом выяснил, что перепутали подписи на двух пробирках.
После этого сел и написал первый вариант статьи.
Не «об открытии групп крови».
Он выбрал осторожное название: «О различном действии сыворотки человеческой крови при смешении с кровью иных лиц».
Я прочитал.
— Вы половину спрятали.
— Конечно! Я не могу ссылаться на посланца из будущего и совокупность его знаний. Всё что я напишу, меня попросят повторить. А если попросят повторить в Петербурге, придётся объяснять, почему мысль о четырёх разрядах появилась до наблюдений.
— Скажите, что догадались.
— И ещё рассказать, что мой фельдфебель заранее сообщил свою редкую группу?
Я промолчал.
— Михаил, — сказал он уже мягче, — публикация должна содержать то, что можно защитить без вас.
Это было первое правило нашей науки.
Второе мы сформулировали позже: всё, что касается симбиота, не выходит из комнаты.
Никому.
Даже Анне.
К тому времени Анна Кострова уже вошла в нашу жизнь достаточно прочно, чтобы это правило стало неудобным.
Она появилась из-за дома.
Снимать две комнаты стало тесно, дорого и бессмысленно. Руднёву требовалось место для книг и работы. Мне — угол, где можно было хранить вещи, не объясняя каждому хозяину, зачем фельдфебелю столько бумаги и стекла.
Анна была вдовой мастерового, жила с двумя детьми и пожилой свекровью в доме, который оказался слишком большим для их доходов и слишком ветхим для хорошего квартиранта.