— Наконец-то полезная характеристика будущего.
— Какая?
— Оно не избавляет от необходимости читать.
Через неделю он достал где-то пересказ визита Гумбольдта и с удовольствием пересказывал мне подробности, которых я не знал. Особенно его забавляло, что великий учёный интересовался тем же золотом, ради которого я ползал по ручьям почти на четвереньках.
— Представляете, — говорил Алексей Матвеевич, — можно было просто стать учёным и ездить по казённому приглашению. Без тайных ночёвок и спрятанных самородков.
— Для этого сначала надо было стать Гумбольдтом.
— Вы всегда находите препятствия.
Я ответил, что ему-то легко говорить: его статья хотя бы существует под собственным именем. Он перестал улыбаться.
Статья действительно существовала. За последние годы Руднёв отправил ещё несколько заметок о различиях крови и предварительных пробах перед переливанием. Первая вызвала споры, вторая — меньше насмешек, третью приняли уже без ощущения, что из Омска прислали записки сумасшедшего.
Славы не случилось.
Но фамилию знали.
И именно поэтому в наш дом всё чаще приходили письма от людей, которые хотели не научного объяснения, а спасения.
После Саввы Артемьева я начал ненавидеть такие письма.
В каждом было одно и то же, только разными словами: человек умирает, вы ведь занимаетесь кровью, говорят, у вас бывают необычные результаты, сколько это будет стоить и когда приезжать.
Руднёв отвечал почти всем.
Иногда подробно.
— Зачем? — спросил я однажды. — Вы всё равно половине откажете.
— Затем, что у человека, которому отказали молча, останется впечатление, будто мы могли помочь и не захотели. А если объяснить, что именно умеем и чего не умеем, у него хотя бы будет честный ответ.
— Честный ответ редко утешает.
— Медицина вообще плохо устроена для утешения. Священник в этом отношении удобнее.
Он писал медленно, с паузами, и я видел, как после каждого письма он растирает кисть.
Однажды я предложил нанять человека для переписки.
— Чтобы он отвечал за меня на медицинские вопросы?
— Чтобы переписывал ваши слова. Вы диктуете, он пишет.
— А потом весь Омск читает, кому я отказал и почему?
— Найдём такого, который умеет молчать.
— Вы двадцать лет ищете способ передать симбиота и до сих пор знаете только одного человека, который умеет молчать. Себя. И то временами сомнительно.
Он был прав, и разговор закончился. Но через несколько месяцев Пётр всё-таки появился — не тот Пётр, которого мы похоронили, а новый госпитальный писарь с совершенно другим характером. Его звали Фёдором, он был старше, женат и обладал редким качеством: не интересовался ничем, что не увеличивало его жалованья. Руднёв разрешил ему переписывать обычные письма и держал исследовательские тетради отдельно.
Мне эта осторожность нравилась.
После декабристов, после разговоров о тайных обществах, после моих собственных незаконных вылазок за золотом я всё меньше верил в полезность лишних посвящённых.
Тайна симбиота оставалась между нами двумя.
Так было проще.
И страшнее.
Потому что если Руднёв умрёт, мне больше не с кем будет даже спорить о том, что я такое.