Мы провели наверху больше времени, чем собирались. Доктор говорил охотно, иногда замолкал, чтобы отдышаться, и я всякий раз убеждал себя, что здесь просто душно. Когда он прижал ладонь к середине груди, этого объяснения уже не хватило.
— Давно так? — спросил я.
Он не стал притворяться, что не понял.
— Последнюю неделю чаще. Если сижу спокойно, почти не мешает. После ходьбы приходится подождать.
Я убрал письма. Возникло желание немедленно спустить его вниз, уложить и потребовать отчёта обо всех приступах, которые он от меня скрыл. Я даже встал так резко, что задел головой низкую балку. Руднёв посмотрел на меня с усталой насмешкой, и я остался стоять, растирая затылок.
— Сказать надо было, — произнёс я наконец.
— Надо. Я надеялся, что после дождей станет легче. Не стало. Завтра пригласите Маркова, если он сможет прийти.
Он сам предложил другого врача. От этого мне сделалось холоднее, чем от ладони на груди.
Вниз мы спускались медленно. Я держал его под локоть, Руднёв сердился на ступеньки, которые много лет считал вполне удобными, а внизу Анна ждала сукно и, увидев нас, ничего не сказала. Только забрала кафтан, который я зачем-то тащил вместе с остальными вещами, и положила его на спинку стула. Несколько минут спустя я вернулся посмотреть, где он лежит. Анна уже принесла иголку: нашла на воротнике разошедшийся шов и решила починить, пока вещь не унесли обратно.
* * *
Семён Петрович Марков явился после полудня, снял промокший верхний кафтан и прежде, чем подойти к Руднёву, долго грел руки у печи. Это было обычное приготовление врача, однако я с досадой следил за каждым движением, словно он нарочно медлил. Доктор заметил меня и предложил принести стул. Я принёс два, хотя второго никто не просил.
Осмотр оказался неторопливым. Марков спрашивал про сон, про ночную тяжесть, про кашель, щупал пульс, смотрел ноги. Руднёв отвечал сначала как больной, потом как коллега, возражал против некоторых слов и сам уточнял вопросы, которые, по его мнению, следовало задать. Мне хотелось велеть обоим перестать обсуждать выражения и наконец сказать, что происходит. Я понимал, насколько глупо это звучало бы, и молчал, сжимая край стула.
— Вы ночью лежите или сидите? — спросил Марков.
— Если не спится, сажусь.
— Я не о бессоннице. Когда ложитесь, дышать труднее?
Руднёв посмотрел на меня, потом обратно на врача.
— Иногда. В последний месяц чаще.
Марков попросил показать, как именно он устраивается, и я впервые понял, зачем возле изголовья появились две лишние подушки. Я сам приносил их по просьбе Руднёва и считал, что ему просто удобнее читать полулёжа. Теперь доктор сел на кровать, опираясь на них спиной, и это движение, знакомое мне по десяткам вечеров, сделалось совсем другим.
После осмотра Марков некоторое время ничего не говорил. Он вытер руки, положил деревянную слуховую трубку в сумку и сел так, чтобы обращаться к Руднёву, а не ко мне.
— Вам придётся себя беречь больше, чем до сих пор. Не ездить к больным по вечерам. Не ходить быстро. С тяжестями вы и сами знаете. Комната нужна тёплая, но не душная. Если отёк станет сильнее или дыхание изменится даже в покое, меня зовите сразу, не к утру.