— Болит? — спросил я.
— На сырость. Подвиньте чернильницу, пожалуйста. Не всю работу отбирайте, только чернильницу.
Я подвинул её и остался сидеть. Анна продолжала выводить цифры, несколько раз разжимала пальцы, а потом, заметив мой взгляд, прикрыла кисть лоскутом.
— Не начинайте. Алексей Матвеевич знает. Греть велит и отдыхать. Первое исполняю, со вторым труднее.
— Давно у вас это?
— С прошлой зимы сильнее. А прежде тоже бывало. Вы просто не сидели рядом, когда я писала.
Она сказала это без упрёка, но мне всё-таки захотелось оправдаться. За последние месяцы я и в самом деле чаще бывал возле Руднёва, чем в комнатах, где решались остальные домашние дела. Я знал, сколько раз он кашлял ночью, какое лекарство принимал утром и как долго отдыхал после короткой прогулки. Про Анну знал, что она, как всегда, справляется. Про Кочетова — что он, как всегда, разберётся. Эти два удобных знания позволяли мне не смотреть внимательнее.
Анна подняла голову, чтобы проверить мою цифру, и свет от окна лёг на седую прядь у виска. Она не прятала её: платок был сдвинут назад, волосы собраны кое-как, потому что дома никто не должен был рассматривать её причёску. Когда мы приехали в Омск, она собирала волосы так же. Разница оказалась настолько обыкновенной, что от неё стало страшнее, чем от любого внезапного несчастья.
— Что вы сегодня ко мне присматриваетесь? — спросила она. — Руднёв сказал что-нибудь?
— Нет. Просто подумал, сколько лет прошло.
Анна положила перо.
— Почти восемнадцать с тех пор, как вы поселились у меня. Если вам нужен точный расчёт, можно найти первую запись. Вы тогда ещё спорили, сколько полагается за комнату, будто я собиралась нажиться на двух постояльцах.
Я улыбнулся. Вспомнил тесные сени, детей, выглядывавших из-за двери, её свекровь возле печи. В моём воспоминании всё было на месте; даже трещина на чашке, которую мне дали в первый вечер. Старуха давно лежала на кладбище, дети выросли, чашка, должно быть, разбилась ещё до переезда, а я продолжал хранить эту картину, как сохраняют комнату, из которой ненадолго вышли.
— Старший опять заходил? — спросил я, чтобы уйти от собственного открытия.
— Вчера. Принёс доску для полки. Жена просила передать, что к воскресенью они придут, если погода позволит. А младшая сегодня останется у них помогать.
Анна помолчала и прибавила, уже мягче:
— Вы ведь и сами изменились. Раньше даже сесть рядом толком не умели: непременно нужно было стоять, отдавать распоряжения, объяснять, почему у нас печь сложена неправильно. Теперь хотя бы иногда молчите.
— Значит, польза от возраста всё-таки есть.
— От моего — определённо. Я научилась вас останавливать прежде, чем вы разберёте печь.
Мы ещё некоторое время считали. Когда она потянулась за тяжёлой книгой, я снял её с полки, и Анна поблагодарила, не пытаясь доказать, что могла бы достать сама. Это маленькое согласие на помощь почему-то довершило то, что не смогли сделать ни седина, ни больная рука. Я вышел от неё с исправленным расчётом и ощущением, будто опоздал к разговору, который остальные вели уже несколько лет.