— И что?
— Ничего. Только ниже написано, что расход уменьшился.
Зорин перестал писать.
— Ты её один раз прочитал.
— Два.
— Первую ведомость?
Я посмотрел на него и понял, что соврал поздно.
— Может, три.
На самом деле одного раза мне хватило. Я видел строчку почти так же ясно, как несколько минут назад: неровная шестёрка, клякса возле слова «овёс», чужая подпись справа. Не фотография — если бы меня спросили о каждой запятой, я бы запутался. Но цифры и расположение строк остались внутри удивительно чисто.
До Омска я уже замечал, что память стала лучше. После ранений я помнил, кто держал меня за плечо; после ночных переходов — где именно стояла повозка; после разговоров — формулировки, которые раньше растворились бы через неделю. Я списывал это на привычку выживать. Теперь впервые подумал, что привычка здесь ни при чём.
Вечером я рассказал Руднёву.
Он снял очки, протёр их краем рубахи и спросил:
— Таблицу умножения лучше помнить стали?
— Её я и раньше знал.
— Жаль. Был бы хороший опыт.
— Алексей Матвеевич.
— Что?
— Я серьёзно.
Он перестал улыбаться.
Мы проверяли меня до полуночи. Руднёв читал страницу из старого медицинского руководства, потом закрывал книгу и через час спрашивал отдельные места. Я не повторял текст дословно, но содержание удерживал почти целиком. Потом он достал список лекарств с дозировками, дал посмотреть несколько минут и спрятал.
Наутро я восстановил большую часть.
— Это не память, — сказал я. — То есть память, но не новая. Я же не вспоминаю то, чего не видел.
— И слава богу.
— Почему?
— Потому что если вы завтра начнёте цитировать книги, которых никогда не читали, мне придётся признать существование души в гораздо более неприятной форме, чем учит церковь.
Я усмехнулся, но мысль осталась.
Симбиот менял не только мясо и кости.
Тогда я ещё не понимал, насколько это окажется полезно.
Тем временем. Петербург и Омск, 1816–1817 годы
Пока я учился различать омскую пыль по вкусу и пытался понять, почему один склад выдаёт овёс по одной норме, а соседний — по другой, в Петербурге на Сибирь снова смотрели как на длинную полосу земли, которую удобнее было представлять на карте.
После войн с Наполеоном империи предстояло вернуться к собственным границам. За Уралом эти границы означали не красивую линию на бумаге, а цепь укреплений, казачьих станиц, редутов, дорог и степных пространств, где любой приказ сперва должен был проехать сотни вёрст.
В 1816 году в Омске был образован штаб Отдельного Сибирского корпуса. Его задача звучала сухо — координация войск и охрана границы, — но за этими словами скрывалась огромная машина: люди, лошади, фураж, оружие, переписка, маршруты, разведка местности и постоянное уточнение того, что вообще находится между одним укреплением и другим.
Год спустя в Омске начали готовить людей, способных эту местность измерять и чертить. При корпусе появился топографический класс. Одновременно рос военный госпиталь: в 1817 году его повысили до второго класса. Там, где ещё недавно хватало нескольких палат и привычки полкового лекаря обходиться тем, что есть, теперь требовались постоянные койки, журналы, служители, запасы и врачи.