— Переливание? — переспросил я.
— Человеку кровь другого человека.
И вдруг перед глазами всплыл не учебник.
Телевизор.
Белый халат. Доктор Хаус. Уилсон с тем выражением лица, с которым друзья сообщают друг другу неприятную правду.
Потом школьный кабинет. Плакат. Четыре столбика.
— Четыре группы, — сказал я.
Руднёв перестал раскладывать инструменты.
— Что?
— У людей четыре группы крови. Первая, вторая, третья, четвёртая. Ещё есть резус. Положительный или отрицательный.
Он очень медленно сел.
— Повтори.
Я повторил.
— И это… в твоё время знает врач?
— Это в моё время знает почти любой, кого не выгнали из школы совсем уж рано. В армии в документах группа крови указывается. Кажется.
— Кажется?
— Алексей Матвеевич, я был не врачом. Я знаю, что несовместимую кровь переливать нельзя. Знаю, что четвёртая положительная может получать, кажется, любую… по крайней мере эритроциты. А свою отдавать почти никому. И первая вроде наоборот. Но там есть нюансы с плазмой, антителами… не спрашивайте. Я сейчас наговорю половину правильно, половину из сериала.
— Из чего?
— Неважно.
Он смотрел на меня так, будто я только что положил на стол карту сокровищ и одновременно признался, что не умею читать условные знаки.
— А резус?
— Плюс и минус. Несовместимость тоже опасна. Как определить — не помню. Что именно это такое — тоже.
— Прекрасно.
— Я старался.
— Нет, Михаил. Это действительно прекрасно.
Я понял, что он уже не слышит меня. В голове у него началась работа.
Тем временем. Лондон, сентябрь 1818 года
В Лондоне молодой врач Джеймс Бланделл тоже думал о крови.
Ему приходилось видеть женщин, которые переживали роды, чтобы умереть через несколько минут от кровотечения. Врач мог остановить часть причин, мог прижать, перевязать, ждать, заставлять роженицу пить, согревать её, но если крови ушло слишком много, наступал момент, когда медицина начала XIX века почти честно признавалась в бессилии.
Бланделл не согласился.
Перед опытами на человеке он переливал кровь животным и пришёл к мысли, которая сегодня кажется очевидной: кровь должна быть человеческой, если лечат человека. Осенью 1818 года он предпринял одну из первых систематических попыток переливания человеческой крови человеку. Пациент, которому он вводил кровь нескольких доноров с помощью шприцев, ненадолго ожил, но позже умер от основной болезни.
Для окружающих это было почти поражением.
Для Бланделла — доказательством, что сама идея не безумна.
В Омске о нём ещё не знали.
Мы с Руднёвым только начинали задавать вопросы, на которые он уже искал ответы за несколько тысяч вёрст от нас.
* * *
Первые опыты были смешными.
Мы не переливали кровь. Мы её смешивали.
Руднёв брал несколько капель у меня, у себя, у двух служителей госпиталя, потом у добровольцев из выздоравливающих. Кровь отстаивали, отделяли жидкую часть настолько, насколько это позволяли наши возможности, смешивали по-разному и смотрели.
Иногда ничего не происходило.
Иногда появлялись хлопья, комочки, осадок, который Руднёв разглядывал так, будто от него зависела судьба империи.