Большая государственная перестройка не спрашивала, удобно ли это конкретному фельдфебелю и старому лекарю, только что добравшимся до Омска.
Она просто подхватила обоих.
До меня новости о создании топографического класса дошли в форме ругани Зорина.
— Опять бумагу перевели, — сообщил он, швырнув на стол лист. — Нарисовали речку так, будто она вверх течёт.
Я посмотрел.
— Там высота неправильно проставлена.
— Вот и я говорю. Ты откуда увидел?
Я пожал плечами.
Через неделю меня отправили с двумя солдатами и молодым подпрапорщиком проверить дорогу к одному из постов. Формально я отвечал за людей и лошадей. Фактически мне велели смотреть, считать и по возвращении не путаться в ответах.
Поездка заняла девять дней.
На десятый Зорин положил передо мной чистый лист.
— Рисуй.
— Что?
— Дорогу.
Я нарисовал.
Не идеально. Один изгиб речки пришлось исправлять, расстояние между двумя зимовьями я сперва завысил, а условные знаки использовал так, что настоящий топограф наверняка схватился бы за голову. Но когда закончил, подпрапорщик, ехавший со мной, долго смотрел на лист.
— Ты ночью записывал?
— Нет.
— Тогда откуда помнишь, что у брода три берёзы?
Вот этого я не знал.
Три берёзы просто стояли у меня перед глазами.
После этого мне начали давать работу, которой раньше не давали. Не должность — я всё ещё оставался фельдфебелем и мог в любой момент оказаться на плацу, в карауле или возле провинившегося солдата. Но часть времени проводил при штабе: сопровождал небольшие партии, сверял списки, проверял приём припасов, иногда помогал с маршрутами.
Руднёв смеялся, что меня наконец нашли те, кому нужна моя дурная привычка всё замечать.
Сам он тоже устроился неожиданно хорошо.
Госпиталь оказался не тем местом, где старого походного лекаря посадили ждать пенсии. Наоборот. Здесь постоянно не хватало рук. Привозили солдат с лихорадкой, травмами, обморожениями, застарелыми ранами. К нему начали присылать молодых помощников, которых следовало учить. Он ворчал на них, на меня, на начальство, на качество спирта, на тупые инструменты и особенно на тех больных, которые пытались умереть до обхода.
Это означало, что он снова был нужен.
Для Руднёва это действовало лучше лекарства.
К осени 1817 года у нас впервые появилась жизнь, похожая не на временный постой. Мы снимали две комнаты недалеко от госпиталя. У Руднёва был собственный стол, который никто не складывал перед выступлением. У меня появился сундук, в котором одежда лежала дольше месяца. Я знал, где покупать хлеб дешевле, какой колодец после дождя мутнеет, а у какого мастера не надо заказывать сапоги, если не хочешь получить их к следующей войне.
И именно тогда я впервые столкнулся с тем, что мирная служба может быть не менее грязной, чем поход.
Началось с каши.
Один из солдат госпитальной команды отказался есть. Не из каприза — он сидел над миской и смотрел на неё с таким видом, будто ему предложили землю.
Я попробовал сам.
Крупа была затхлой.
В кладовой нашли ещё два мешка. Верхний слой нормальный, ниже — сырость и плесень. Мясо в бочке пахло так, что Руднёв приказал вынести её во двор, не дожидаясь ответа поставщика.