— Группа? — спросил он.
Пётр участвовал в исследованиях. Его кровь была в таблице.
Четвёртая.
Та же, что у меня.
— Моя подойдёт.
— Подойдёт по тому, что мы умеем проверять.
Резус.
Слово повисло между нами.
— Другого шанса нет, — сказал я.
Руднёв молчал секунду.
— Не вашу сначала.
Он выбрал другого совместимого донора из госпитальной команды. Проверили сыворотку. Реакции не было.
Техника была грубой. Кровь брали малыми порциями и вводили быстро, не давая ей свернуться. Руднёв проклинал инструменты, Пётр несколько раз терял сознание, я держал его и считал дыхание.
Через час лицо стало чуть менее серым.
Пульс усилился.
К вечеру он попросил воды.
На следующий день — есть.
Мы спасли его от кровопотери.
Руднёв сидел за столом и смотрел на руки.
— Это нельзя печатать, — сказал он.
— Почему?
— Потому что один случай ничего не доказывает.
— Он жив.
— Именно поэтому я не хочу превращать его в доказательство.
На третьи сутки у Петра поднялась температура.
Рана была грязной. Пожар, земля, щепки, ткань — всё попало внутрь.
Мы промывали, вскрывали, убирали мёртвые ткани.
Жар рос.
На шестой день Пётр понял, что дело плохо.
— Алексей Матвеевич, — сказал он, когда Руднёв закончил осмотр. — Можно Михаила Андреевича оставить?
Руднёв нахмурился.
— Зачем?
— Поговорить.
Он вышел.
Пётр посмотрел на меня.
— У вас кровь другая.
Я не ответил.
— Не группа. Я видел. У вас порезы исчезают.
Мне стало холодно.
— Ты много чего видел.
— Я не дурак. Попробуйте на мне.
— Что?
— То, что вы с доктором прячете.
Я сидел молча.
Он продолжил:
— Я всё равно умру?
— Не знаю.
— Врёте хуже Алексея Матвеевича.
Пятнадцать минут спустя Руднёв вернулся. Я рассказал.
Он побледнел сильнее Петра.
— Нет.
— Он сам просит.
— Он не знает, чего просит.
— А мы знаем?
Руднёв посмотрел на меня так, что я пожалел о вопросе.
Пётр лежал и слушал.
— Тогда объясните столько, сколько можете, — сказал он.
Мы не рассказали про симбиота.
Даже ему.
Сказали, что мой организм обладает особенностью, которая может быть связана с кровью; что попытка может помочь, не сделать ничего или убить быстрее; что никаких доказательств нет.
Пётр усмехнулся.
— Сейчас выбор богатый.
Руднёв ушёл на час.
Когда вернулся, принёс тетрадь.
— Хорошо. Но только малое количество.
Моя кровь была совместима с его по нашей системе. Это ничего не гарантировало насчёт неизвестного резуса, но ждать было некуда.
Мы ввели небольшую порцию.
Сначала ничего.
Потом Петра начало трясти.
Температура поднялась ещё выше. Пульс участился. Он жаловался на ломоту, потом на сильный жар внутри мышц.
Мы испугались, что убили его.
Через два часа реакция пошла на спад.
Утром он выглядел лучше.
На несколько часов мы поверили.
К вечеру жар вернулся.
Рана продолжала гнить.
Через двое суток Пётр умер.
Руднёв закрыл кабинет на месяц.
Статья к тому времени уже ушла в Петербург.
В ней не было ни слова о Петре.
Я сначала считал это трусостью.
Потом понял: это была единственная форма уважения, которую мы могли ему дать.
Его смерть не должна была становиться красивой цифрой в таблице.