До кресла мы шли медленно. Под ногами скрипел песок, за воротами кто-то проехал, в окне кухни горел свет. Я держал доктора под локоть и чувствовал, что он бережёт дыхание. Хотел предложить повернуть обратно, но он сам остановился, отдышался и попросил продолжать. У кресла Ян уже приготовил трубу на опоре, чтобы Руднёву не пришлось держать её на весу.
Он смотрел долго. Я боялся, что неудобно наклонил голову, что не видит, что устал, а доктор наконец отодвинулся и тихо сказал, куда повернуть, чтобы рассмотреть лучше. Потом передал место Анне. Она уверяла, что уже видела небесных чудес достаточно, но задержалась у стекла и дважды спросила, то ли пятно ей показывают. Ян терпеливо объяснил. Анна выпрямилась, посмотрела прямо в небо и снова наклонилась к трубе, словно хотела сопоставить оба изображения.
— Надо же, — произнесла она. — А если бы не знала, прошла бы мимо и ничего не заметила.
Девочка на руках у матери проснулась и заплакала. Отец унес её в дом, младшая следом забежала за вещью, Кочетов стал обсуждать с Яном устройство опоры. Руднёв сидел в кресле, и я присел возле него, чтобы не заставлять поднимать голову.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь видел. А вы уже дважды. Что скажете?
Я мог сказать многое о небесной механике, о будущем возвращении, о фотографии и полётах, которые в его мире ещё не существовали. Но смотрел на тёплый свет из окна, на Анну с шалью, на его руки поверх одеяла и не мог отделить комету от нашего сегодняшнего вечера.
— Не хочу смотреть следующую один, — сказал я.
Доктор не ответил сразу. Потрогал край одеяла, спросил, не дует ли мне, и только потом произнёс:
— Вы можете и не увидеть следующую. Мы про вас тоже ничего не знаем наверняка.
— А если увижу?
Он посмотрел в сторону окна.
— Тогда, надеюсь, рядом будут люди. Не могу обещать вам нас, Михаил. Даже если бы вы старели как все, не мог бы.
Я знал это и сердился на знание. Анна подошла, увидела наши лица и спросила, о чём говорим. Я повторил не всё, только про следующее возвращение. Она некоторое время стояла молча, потом подтянула шаль у докторского плеча.
— Если доживёте, расскажете кому-нибудь, как мы сегодня собирались. Только не сочиняйте, что я с самого начала хотела смотреть. Я и сейчас думаю, что ужин остынет.
Руднёв улыбнулся. Я тоже, хотя горло всё ещё было сжато. Мы помогли ему подняться, передали трубу следующим и медленно пошли в дом. Позади спорили, кто что увидел; в кухне разогревали еду, ребёнка уже успокоили. В тот вечер никто не сказал ничего особенно мудрого, и всё же я впервые представил будущее не только как пустую комнату после ухода всех близких. От этого оно не сделалось желанным, но перестало быть совершенно пустым.
* * *
Тем временем. Европа, осень 1835 года
В европейских обсерваториях комету наблюдали иначе. Там готовили приборы, проверяли расчёты и отмечали положение на небе так, чтобы запись могла быть сопоставлена с чужой. Возвращение Галлеевой кометы ждали; у учёного было право ошибиться в наблюдении, но не превращать ожидание в увиденный факт. Непогода, слабый свет и устройство инструмента вмешивались в работу не меньше, чем нетерпение наблюдателя.