На следующий вечер я открыл шкаф. Ключ долго лежал возле обычных бумаг, и я несколько раз брал его, не доходя до двери. Теперь достал тетради, положил на стол и сперва сам просмотрел первые страницы. Там было мало аккуратности, много нетерпения и несколько слов, от которых я по-прежнему не мог отвести глаз. Щеглов. Пётр. Савва. Не сведения о случаях, а люди, имена которых я когда-то произносил вслух.
Руднёв ждал в комнате. Я принёс не все записи сразу, чтобы не положить ему на колени двадцать лет нашей жизни, и сказал, что готов ещё раз разбирать. Не соглашаться, а разбирать. Доктор посмотрел на тетради, потом на меня, и я увидел, что ему тоже нужно время, прежде чем ответить.
— Хорошо. Только не будем торопиться ради того, чтобы вы скорее сказали да. Если из записей получится, что основания ещё слабее, чем думали, запишем это тоже.
Я кивнул. Он попросил поставить лампу ближе и отодвинуть чашку от края. Я сделал, сел рядом, открыл первую тетрадь. Почерк на ней был уверенным, почти молодым. За стеной Анна кому-то объясняла, где оставить тёплую воду, и я подумал, что именно этот звук буду вспоминать, если когда-нибудь стану вновь читать начало наших опытов.
Мы начали с того, чего тогда не решились сделать. Читал я медленно. Руднёв слушал, иногда останавливал, просил повторить не вывод, а наблюдение. Снаружи шёл первый снег, но в этот вечер мы оба не смотрели на окно. Перед нами наконец лежали не обещание и не отказ, а работа, которую можно было делать вместе.
Примечание автора
Если история Михаила вам интересна, пожалуйста, подпишитесь на профиль автора, книгу и весь цикл «Эхо симбионта». Если глава понравилась — поддержите её отметкой «Нравится».
И обязательно пишите комментарии: вопросы, замечания, пожелания, возражения или просто впечатления от прочитанного. Любая ваша активность помогает произведению становиться заметнее, продвигаться и находить новых читателей.
Глава 20 До первого ответа
Омск, ноябрь — декабрь 1835 года
За первый вечер мы прочли немного. Руднёв утомился раньше, чем ожидал, и сердился на себя, когда попросил остановиться. Я закрыл тетрадь, не предлагая закончить страницу, но он всё равно увидел, куда смотрю, и велел оставить закладку там, где действительно остановились. Не в удобном конце, не возле вывода — посреди описания, которое нам предстояло продолжить.
Утром я вернулся к этой строке один. В ней не было ни моего имени, ни предположения о пассажире. Только состояние Щеглова и короткая отметка о том, что мы боялись сделать хуже. Я мог восстановить тот день яснее, чем хотелось, но не мог добавить к нему знания, которого тогда не имел. Даже теперь, после всех записей, не было доказательства, что наша нерешительность отняла у него жизнь. Я понимал это и всё равно иногда начинал судить себя так, будто мог знать заранее.
Когда Руднёв проснулся, я прочёл ему строку ещё раз. Он долго молчал, затем попросил не обсуждать, кто оказался трусом. Вопрос, по его словам, не помогал ни Щеглову, ни нам. Нужно было выписать, что мы наблюдали, чего не проверили и в чём были уверены напрасно. Я приготовил чистый лист и вдруг почувствовал почти прежнюю досаду на его педантичность. Обрадовался этой досаде: рядом снова сидел врач, которому можно возражать.