— Ведомость портянок приложишь отдельно?
— Вам смешно.
— Немного. Лавров у тебя человек терпеливый, прочтёт и такую. Только он, кажется, спрашивал, как ты живёшь.
Я убрал из письма половину станций. Легче от этого оно не стало, но хоть сократилось. Во втором рассказал про Климова. Тот слышал нездоровый скрип в санях сквозь ветер и разговоры, а собственное имя не узнавал с трёх шагов, когда его звали перевязывать колено. Про Семёна написал, что он рисует птиц одним куском угля. На обрывке бумаги у него однажды получилась такая ворона, что я сразу узнал нашу утреннюю соседку по двору — нахальную, с пером, торчавшим на затылке. Кочетов смутился и сказал, будто только проверял уголь. Я предложил проверить перо на лошади. Он обещал подумать, но бумагу с вороной больше при мне не выбрасывал.
Потом я спросил, жива ли полковая коза и не съела ли ещё чего казённого, а когда добрался до Марили, то застрял. Можно было просто передать привет. Вместо этого я начал подбирать слова, как будто между обычными вопросами удастся спрятать ещё какой-то, которого мне не следовало задавать. Мне было стыдно даже перед чистым листом. Она жена Тимофея. Никогда ничего мне не обещала. Чинила рубахи, приносила еду, подарила траву от простуды; я слишком многое успел приписать обыкновенной доброте. На расстоянии такие выдумки особенно удобно хранить: некому взглянуть на тебя и спросить, с чего ты вообще это взял.
А если на минуту забыть и про расстояние, и про всё остальное? Что я мог предложить человеку рядом со мной? Сам ещё не понимал, что со мной происходит. Я видел, как меняется Алексей Матвеевич, как всё чаще ищет опору, прежде чем сесть. У меня за это время выправлялась спина, старые повреждения переставали мешать. Если так пойдёт дальше, пришлось бы годами смотреть, как любимый человек стареет возле меня, и каждый день притворяться, будто различие не становится заметнее. Руднев в это время встал из-за соседнего стола, прижал ладонь к пояснице и постоял, пережидая. Мне хватило этого движения. Я отодвинул лист, дождался, пока он выйдет, потом дописал: «Мариле передай, траву храню».
На этом я остановился и о том, как хотелось повернуть сани, рассказывать не стал. Тимофей начал бы тревожиться и придумывать, чем помочь оттуда. А помочь было нечем. Когда-нибудь, если тело и дальше будет жить по своим правилам, придётся прекратить даже эту переписку. Исчезнуть из чужих новостей раньше, чем люди примутся сравнивать даты. Или ждать, пока отвечать станет некому. Я понимал это так отчётливо, что на мгновение захотелось скомкать письмо и больше не начинать. Вместо этого я перечитал письмо, исправил кляксу возле козы и сложил лист; до конца дороги мне хотелось получить от Тимофея хотя бы несколько строк — о чём угодно.
На уральских подъёмах Руднев решил помогать лошадям: как только те замедлялись, он выбирался из саней и шёл рядом. Первые сотни шагов держался бодро, потом бледнел, начинал дышать ртом. Однажды я обернулся и увидел его в нескольких шагах позади, с рукой на придорожной сосне.