— Алексей Матвеевич, садитесь.
— Дойду.
— Вижу. Садитесь, пожалуйста.
— Не командуй мной, Михаил.
Я придержал сани, дождался, пока он подойдёт. Он сердился уже так явно, что возница отвернулся и принялся поправлять вожжи, лишь бы не вмешиваться.
— Вы лошадей жалеете, а себя нельзя? — спросил я. — Вы же потом всю ночь…
— Тише.
От его короткого слова я наконец опомнился и вспомнил, что рядом стоят люди. Мне казалось, что я проявляю заботу, а со стороны это выглядело так: здоровенный фельдфебель распекает лекаря и обсуждает при всех, что у него где болит. Я отступил от саней. Алексей Матвеевич постоял, отдышался, потом сел сам. Ни о чём не попросил. Когда я протянул ему полушубок, взял его, не глядя на меня. До остановки мы молчали. Я всё ещё злился и думал: ну что он, маленький ребёнок? Прекрасно понимает, зачем я это делаю, и всё равно упрямится. Потом представил, что кто-нибудь начал бы так усаживать меня, отбирать вещи, советовать поберечься. Причём с явной уверенностью, что сам я уже ничего не понимаю.
Я понял, что способ помощи следует менять, хотя само желание никуда не исчезало. Мне нужно было довезти его живым, дать ему отдохнуть, потом добраться до наших записей. Мы ещё даже не начали по-настоящему. Хотелось верить, что удастся найти способ передать хотя бы часть того, что удерживало на ногах меня. Но сколько раз за дорогу я видел, что знаний из другой жизни недостаточно даже для обычной больной спины. Почему же я так уверен, будто справлюсь с куда более сложной вещью? На следующем дворе я купил тёплые рукавицы. Прежние у Руднева протёрлись на ладони. Он объявил покупку ненужной и слишком дорогой, но взял. Вечером уснул с ними в руках. Я осторожно снял с него очки и больше ничем помогать не стал.
После Большого Камня дорога ещё некоторое время терпела нас на санях, но вскоре под полозьями заскребла земля, на открытых местах потекло, и в Тюмени мы окончательно перебрались на колёса. Пришлось опять вынимать книги, сушить рогожу, искать, какой край сундука теперь упрётся мне в бок. Тимофей со своими десятью перекладками оказался неисправимым оптимистом. После этого дорога окончательно превратилась в цирк: настоящие дороги пропали, а вместо них остались направления, причём у каждого возницы было своё.
Один брал левее, потому что у берёз должно быть крепче. Другой советовал держаться середины: до нас ведь проехали. Третий уходил вправо и заранее жалел двух первых. Через некоторое время все трое стояли, каждый в собственной колее, и объясняли остальным, где те ошиблись. По обочинам ещё лежал серый, напитанный водой снег. В низинах колёса резали тёмную глину, между рытвинами торчали скользкие берёзовые корни. Утром мерзли пальцы, днём пот стекал по спине, а к вечеру ветер снова просовывал ледяные ладони под мокрую одежду. Над лесом иногда раскрывалось чистое голубое небо. Полюбоваться им обычно удавалось из ямы, куда требовалось подложить жердь.
Встречные подводы добавляли развлечений. Двум возницам на узком участке хватало мгновения, чтобы выяснить друг о друге всё самое существенное.