Кочетов посмотрел на свои сапоги и больше спорить не стал. Утром проводник пошёл впереди с длинной жердью; местами мы вылезали из повозок и ждали, пока он проверит проход. Он останавливался, тыкал в землю, показывал, где держаться. Я добросовестно попадал сапогом в его след и старался не думать о том, насколько больше его вешу. Мне подумалось о Сусанине — или о ком-то из его родственников, удачнее выбравшем занятие. Идём по тракту, вроде бы по дороге, по которой ездят из года в год, а без собственного Сусанина нельзя. Хорошо ещё, этот заинтересован нас вывести. Мужик оглянулся:
— Ты чего усмехаешься? Тут глубоко.
— Я не про дорогу.
— А ты про неё думай пока.
Усмехаться я перестал почти сразу: на ближайшем шаге вода полезла через край сапога, и думать о постороннем стало некогда. У повозки впереди осело правое колесо. Возница приподнялся, собираясь погнать лошадь, но проводник рявкнул на него, и тот замер с поднятой рукой. Я уже подходил к задку: подхватим, вытолкнем, чего тут ждать?
— Не тронь пока, — остановил меня мужик. — Соседнее утопишь. Жерди несите, что сзади привязаны.
Мы с Кочетовым принесли жерди. Пришлось подлезать к колесу сбоку, стоя в воде почти по колено. Хотелось торопиться, а проводник всё проверял, двигал концы, заставил нас переставить одну жердь. Семён, удерживавший её возле ступицы, тихо ругался сквозь зубы.
— Руку дальше от колеса, — сказал я ему. — Придавит.
Парень послушался сразу. Хоть в этом злополучная зимняя поездка пошла на пользу. Когда проводник разрешил, мы налегли вместе. Лошадь шагнула, колесо поднялось на жердь и с мокрым чмоканьем вышло из ямы. Я едва удержался на ногах; Семён схватил меня за рукав и сам плюхнулся коленом в воду.
— Ладно, — выдохнул он, поднявшись. — Всё равно мокрый.
Я помог ему выбраться на край колеи. Советовать проводнику, как лучше устроить дорогу, не хотелось. Спросил только, где ещё придётся слезать, и запомнил место, которое он показал. До жилья он нас всё-таки довёл. Небольшой постоялый двор стоял на сухом бугре; у ворот торчали обломки старой оси, на заборе сушилась рогожа. Пока мы вытряхивали воду из обуви, проводник договорился остаться и утром довести нас до переправы. Там, по его словам, ещё можно было пройти с нашей поклажей, если вода за ночь не прибавит.
Я расплатился за ночлег, купил еды и пересчитал оставшееся. Из собственных денег ушло гораздо больше, чем я представлял. По отдельности траты легко объяснялись: еда, задержки, починка, тёплая вещь, замена того, без чего дальше нельзя. Сложенные вместе, они съели заметную часть запаса, который мы собирались пустить на совсем другие нужды. Я снова раскрыл дорожные записи и свёл расходы, хотя заранее знал, что от этого ничего не изменится.
В Омске требовалось устроиться, а затем найти средства на работу: купить инструменты и посуду, подобрать место, где можно спокойно наблюдать и вести записи. Я хотел завести какое-нибудь дело, чтобы не зависеть от жалованья при каждой покупке. Какое именно дело, для кого и откуда возьмётся первоначальная сумма — с этим до сих пор было плохо. Почему-то казалось, что по приезде всё станет виднее. По приезде, может, и станет. Только деньги исчезали уже сейчас. Руднев сидел возле окна и писал своему омскому товарищу. Я не собирался портить ему вечер собственными подсчётами, но он заметил раскрытый кошелёк.