— Хорошо. Я только спросила. Не делайте меня человеком, который вас торопит.
Я попросил прощения. Она положила ладонь на мою руку и некоторое время не убирала. Я смотрел на её пальцы, на опухший сустав и думал, что если сейчас начну бояться ещё и за неё, то не смогу остаться в собственной голове. Потом в соседней комнате Руднёв пошевелился, и мы оба сразу подняли глаза к двери.
* * *
Тем временем. Санкт-Петербург, зима 1835 года
В столичном доме врач снимал перчатки, прежде чем войти к больному. На лестнице его задержал родственник: спрашивал, стоит ли посылать за сыном, живущим далеко. Ответ требовал больше, чем знание болезни. Послать слишком рано означало напугать семью, слишком поздно — лишить её возможности увидеться. Врач попросил сначала дать ему осмотреть больного и прошёл в комнату, где ждали определённости, которой он не имел.
На другом конце города чиновник заканчивал дневную переписку. За окном падал снег, в кабинете угасал огонь. На столе лежала просьба о помощи, не отличавшаяся видом от остальных бумаг: те же строки, подпись, сложенный лист. Чтобы решить её, требовалось увидеть человека за формулировкой, а работа приучала сперва искать порядок исполнения. Чиновник отложил бумагу на утро, не зная, сколько ночей уже прожили в ожидании ответа.
Империя продолжала действовать. Приказы отправляли, письма ехали, в госпиталях принимали больных. Огромный мир не умел остановиться ради одной комнаты, и в каждой такой комнате люди заново обнаруживали предел доступной помощи. Здесь не было равенства между достатком и бедностью, столицей и окраиной; но даже там, где могли пригласить лучших врачей, страх перед последним вдохом оставался человеческим и не подчинялся чину.
* * *
Руднёв проснулся ближе к полудню. Попросил воды, несколько глотков сделал сам, остальное я подержал. Он спросил про ночь, про Маркова, про то, кто ещё вставал. Я рассказал. Доктор закрывал глаза, слушая, потом поблагодарил и попросил пока не говорить о попытке. Хотел отдохнуть не только телом, но и от собственного решения.
Я оставил его. Было трудно выйти: казалось, стоит не смотреть несколько минут, и всё может случиться без меня. Анна перехватила в коридоре, дала еду, послала умыться. Я сделал то и другое, потом вернулся и обнаружил, что Руднёв спит. Он сумел прожить этот короткий промежуток без моего присутствия. Я сел у двери, понимая нелепость облегчения и всё равно чувствуя его.
К вечеру доктор попросил помочь пересесть в кресло. За окном шёл снег, небо потемнело, на стекле появился мокрый край там, где тепло комнаты не давало ему замёрзнуть. Я поставил кресло ближе к столу, подложил одеяло и собирался уйти за новой свечой, когда Руднёв удержал меня.
— Теперь можно, — сказал он. — Я не передумал. Ночь ничего не прибавила к нашим основаниям. Только показала, что мы и без попытки рискуем каждый день.
Я сел. Хотел ещё раз назвать всё опасное, но он попросил сначала выслушать. Голос был слабый, приходилось говорить с остановками, и я видел, как ему досадно, что собственное тело распоряжается длиной фразы.