— Я не хочу умирать, Михаил. Ночью не думал про работу, про статьи, про то, сколько прожил. Думал, чтобы следующий вдох получился. Потом ещё один. Сейчас мне страшно другое: что мы согласимся, я выпью вашу кровь, станет хуже, и последние минуты придётся понимать, что сам их приблизил. Я не утешаюсь надеждой настолько, чтобы этого не видеть.
Он остановился, выпил воды, отдохнул. Я молчал, потому что боялся, что любое моё слово станет просьбой перестать говорить.
— Но если мы не попробуем, я тоже буду это знать. Не могу решить так, чтобы потом не жалеть ни о чём. Хочу выбрать, с чем согласен жить сейчас. С возможностью, что мы ошиблись, я согласен. С тем, что отказался только ради спокойствия других, — нет.
Я спросил, не считает ли он мой страх трусостью. Руднёв посмотрел удивлённо и покачал головой.
— Нет. Я бы боялся не меньше. Вы дадите кровь не чужому больному, которого потом увезут. Останетесь рядом со мной. Я понимаю. Поэтому не могу заставить вас. Мне нужно ваше согласие, а не исполнение долга.
Я долго смотрел на его руки. Потом на снег, на стол, где лежала наша таблица, на чашку, которую он ещё держал самостоятельно. За стеной Анна складывала посуду. Всё нужное для решения уже было сказано. Я ждал ещё одной причины, которая отменит риск, и всё яснее понимал, что жду невозможного.
— Завтра, если утром вы всё ещё захотите, — сказал я наконец. — Если сможете говорить, понимать, что делаем. Не после нового приступа. Не потому, что уже приготовлено. И если скажете остановиться, остановимся.
Руднёв закрыл глаза. На секунду я испугался, что ему стало хуже, но он просто отдыхал. Потом открыл и протянул руку.
— Как и если вы скажете. Утром спрошу ещё раз.
Я пожал его ладонь. Она была сухой, тёплой, гораздо легче в моей руке, чем я помнил. Мы не благодарили друг друга. Это было бы слишком похоже на прощание, которого ни один не хотел.
В ту ночь я спал мало. Вставал, подходил к двери, слушал, возвращался. Один раз открыл шкаф и прочёл наш лист заново, как будто за несколько часов там могли появиться другие данные. Лист остался прежним. Я убрал его и на кухне встретил Анну: она тоже не спала, сидела с шалью на плечах и пыталась починить детскую вещь при слабом свете.
Я рассказал о решении. Она отложила иглу, спросила, на утро ли. Я кивнул. Анна некоторое время молчала, потом сказала, что будет дома. Не стала ни благословлять, ни возражать задним числом. Попросила позвать, если понадобится помощь, и не держать дверь запертой так, чтобы никто не мог войти.
— Вы согласны? — спросил я, сам не зная, какой ответ ищу.
— Согласна быть рядом. Со всем остальным не умею. Мне страшно, и оттого, что вы наконец решили, меньше не стало.
Я сел напротив. Она налила чай. Мы говорили о мелком: о дровах на утро, о младшей, которой лучше не заходить рано, о том, что ребёнка принесут после обеда, если будет можно. Я слушал и постепенно переставал представлять завтрашний день одним действием. До него нужно было проснуться, разжечь печь, дать воды. После него, если будет после, тоже понадобится всё это.