* * *
Утром Руднёв был слаб, но смотрел ясно. Марков пришёл ненадолго, осмотрел, повторил назначения. Я не пытался получить у него одобрение действия, которого он не мог оценить. Врач видел тяжёлое сердце, истощение после ночи и человека, которому требовался покой. Когда он ушёл, я передал доктору сказанное, и тот согласился: лучше это наше предположение не сделало.
Руднёв позвал Анну. Они говорили без меня несколько минут, потом она вышла, попросила оставить воду и чистую ткань возле кровати. На прощание поправила ему ворот рубахи, как делала сотни раз, когда он сам не замечал, что ткань подвернулась. Доктор взял её руку, задержал, затем отпустил. Анна вышла, не произнося ничего торжественного. Я видел, как ей трудно закрыть дверь обычным движением.
На столе было немного вещей. Я приготовил чистую перевязку, воду, небольшой нож, который доктор осмотрел сам. Не ставил приборы, не рисовал новую таблицу. Нас по-прежнему было двое, как в те вечера, когда мы впервые обсуждали невозможное, только теперь Алексей Матвеевич сидел на кровати и не мог сам приготовить половину того, что прежде делал без мысли.
— Вы ещё хотите? — спросил я.
Он ответил, что хочет. Потом сам спросил меня. Я сказал да, и стало труднее: до произнесённого слова сохранялось маленькое пространство, в котором всё ещё могло оказаться разговором.
Я вымыл руки, проверил ткань, снова передвинул воду. Руднёв терпел, пока я не взялся за третью ненужную проверку, затем попросил сесть.
— Вы меня утомляете больше, чем весь утренний осмотр. Давайте несколько минут просто посидим.
Я сел возле него. Оказалось, что в комнате есть обычные звуки: огонь в печи, далёкие шаги, птица за окном. Я всё утро почти не слышал их. Доктор оглядел стол, посмотрел на мою руку и поморщился с неожиданной усмешкой.
— Очень некрасивое завершение многолетнего труда. Если бы кто-то прочёл, решил бы, что нас обманули авторы дурных историй.
— В моё время такую сцену поместили бы в роман про вампиров, — ответил я. — Непременно старый дом, ночь, человек даёт другому пить кровь. Только у нас утро, и Анна Васильевна испортит всю мрачность, если попросит убрать чашки.
Руднёв тихо засмеялся.
— Про упырей? Вы рассказывали. Мне не нравится, что старый дом в вашем сравнении наш.
— Сейчас вспомнил ещё графа Монте-Кристо. Там Дантес пытался напоить аббата Фариа, когда тому стало плохо. Только я, кажется, опять путаю: давал не кровь, а лекарство из пузырька.
— Какого графа? Я не читал.
Я открыл рот и остановился. Книга в памяти была настолько старой, настолько принадлежащей общему миру, что я никогда не помещал её на календарь этой комнаты.
— И не могли. Роман ещё не написан.
Доктор посмотрел на меня, затем на стол и снова засмеялся, берегя дыхание.
— Значит, вы успели перепутать лекарство с кровью в романе, которого ещё нет. Хорошо, что мы сперва разобрали тетради, а не положились на вашу память о литературе.
Я улыбнулся. Смех был коротким, почти болезненным, но на несколько мгновений мы снова оказались рядом по прежней причине: знали друг друга и могли быть смешными без оправдания.