Не дату смерти Александра — её я вспоминал с сомнением. Не точный состав заговорщиков. Не адреса. Не способ предотвратить события из Омска.
Я знал финал и почти ничего полезного между началом и концом.
— В Петербурге офицеры попробуют поднять войска, — сказал я. — Проиграют. Пятерых казнят. Многих отправят сюда, в Сибирь.
— Вы уверены?
— Да.
— Когда?
— Сейчас. То есть уже, может быть.
Руднёв долго молчал.
— Вот это, Михаил, и есть настоящее проклятие вашего будущего.
Я хотел возразить.
Не стал.
Весть о событиях 14 декабря дошла позже и сначала выглядела совсем не так, как в учебнике.
Не «восстание декабристов».
«Возмущение».
«Мятеж нескольких частей».
«Злоумышленники».
Официальные формулировки были сухими. Разговоры — наоборот. Одни утверждали, что бунтовщики хотели убить всю царскую семью. Другие — что солдат обманули. Третьи шептали про конституцию, хотя половина не понимала, что именно означает это слово.
Я молчал.
Особенно после того, как начальник штаба при мне сказал:
— Теперь за умниками следить будут внимательнее.
Я сразу подумал о наших тетрадях.
О деньгах после пожара.
О странных поездках.
О статье Руднёва.
О собственном теле, которое к сорока годам выглядело слишком хорошо для человека, прошедшего войны.
Впервые за долгое время я испугался не смерти.
Внимания.
Тем временем. Петербург, июль 1826 года
Следствие над участниками тайных обществ шло несколько месяцев. Допросы, очные ставки, показания, списки, попытки понять не только кто стоял на площади, но кто знал, кто говорил, кто собирался участвовать.
Летом приговоры стали окончательными.
Пятерых — Рылеева, Пестеля, Каховского, Сергея Муравьёва-Апостола и Бестужева-Рюмина — казнили.
Других лишали чинов, дворянства, отправляли на каторгу, поселение, рядовыми в дальние части.
3 июля по старому стилю было учреждено III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии — орган политического сыска и надзора. Одним из главных людей нового царствования стал Александр Бенкендорф.
В Петербурге государство собирало последствия мятежа в дела, приговоры и новые учреждения.
В Сибири готовились принимать людей, которых эти решения превращали из гвардейских офицеров и дворян в каторжников, ссыльных и солдат.
10 августа первые декабристы добрались до Омска.
* * *
Я увидел их случайно.
Троих мужчин провели через двор крепости под надзором. Они не выглядели героями учебника. Пыльные, уставшие после дороги, в одежде, которая плохо скрывала, что ещё недавно они носили совсем другое.
— Кто? — спросил я у писаря.
— Из декабристов. Коновницын, Цебриков и Фок. Разжалованы.
Я остановился.
Коновницын.
Фамилия что-то цепляла в памяти, но без подробностей. Цебриков — почти ничего. Фок — тоже.
И от этого встреча стала сильнее.
История в школе оставляет несколько громких фамилий. Реальная история привезла в Омск людей, о которых я почти не помнил.
Один из них посмотрел в мою сторону.
Всего секунду.
Ничего не произошло.
Я не подошёл, не назвал будущее, не сообщил, что через двести лет о них будут писать книги.