Через несколько минут их увели.
А я ещё долго стоял у стены.
После 1826 года я окончательно изменил хранение наших записей. Медицинская часть оставалась у Руднёва — чистая, понятная, пригодная для любого проверяющего. Всё, что касалось симбиота, мы переписали отдельно. Один экземпляр спрятали в доме. Второй — в месте, которое знал только я.
— Паранойя, — сказал Руднёв.
— Через сто пятьдесят лет это будет называться резервной копией.
— Звучит не менее безумно.
Но спорить не стал.
Именно в 1826 году к нам пришло первое письмо от богатой купеческой семьи из Томской губернии. Они слышали о работах Руднёва с кровью. Молодой родственник болел чахоткой. Денег у семьи было много, времени — мало.
Руднёв отложил письмо.
Я прочитал ещё раз.
Томская губерния.
На полях купеческий приказчик приписал названия нескольких мест, через которые можно было ехать.
Одно слово ничего мне не сказало.
Второе тоже.
А потом встретилось: Кия.
Я смотрел на него секунд десять.
Что-то шевельнулось в памяти.
Не карта.
Телевизор.
Документальная передача про золото.
Сибирская золотая лихорадка.
Я ещё не вспомнил подробностей.
Но впервые за долгое время будущее подсказало не ответ.
Направление.
Глава 9 Золотая болезнь
Омск — Томская губерния, 1827 год
Слово «Кия» мучило меня почти месяц.
Я знал, что слышал его раньше. Не здесь — в прежней жизни. Где-то рядом стояли золото, Сибирь, купцы и человек, который нашёл россыпь раньше всех. Но память, ставшая удивительно цепкой к тому, что я видел после попадания, не умела вытаскивать из прошлого то, чего я сам когда-то не запомнил.
Это было важное ограничение.
Симбиот улучшал доступ к памяти.
Он не создавал знания.
Я мог часами вспоминать документальную передачу, но если двадцать лет назад смотрел её вполглаза за ужином, подробности не появлялись по требованию.
Осталось несколько обрывков.
Золото в реках.
Чёрный песок.
Внутренний изгиб русла.
Крупные камни.
Трещины в коренной породе.
И странная уверенность, что настоящая сибирская золотая лихорадка вот-вот начнётся.
Письмо купца дало повод ехать на восток, но не сразу. Руднёв сначала отказал семье в обещании чудесного лечения. Потом согласился осмотреть больного, если тот будет доставлен ближе. Купеческие люди ответили, что молодой хозяин слишком слаб для долгой дороги.
— Значит, поедем мы, — сказал я.
Руднёв посмотрел поверх письма.
— Вы вдруг воспылали медицинским рвением?
— Конечно.
Его укоризненный взгляд заставил меня сказать все открыто.
— Там золото.
— Вот теперь верю.
Служба неожиданно помогла. В штаб как раз требовалось передать бумаги и уточнить несколько маршрутов восточнее обычных моих поездок. Я не мог отправиться к Кии как в отпуск — отпусков в моём понимании здесь вообще не существовало, — но мог присоединить частную поездку к служебной части пути.
Руднёв ехать не смог. Зима оставила ему кашель, который долго не проходил, и я впервые настоял, чтобы он остался.
— Значит, больного не увидим, — сказал он.
— Я привезу описание.
— Вы теперь и диагнозы ставите?
— Я умею смотреть, слушать и не обещать.