Руднёв кивнул, затем спросил про лекарства. Они недолго спорили; Марков объяснял свои назначения, Алексей Матвеевич напоминал о прежних реакциях. Я слышал слова и почти не удерживал их, потому что ждал вопроса, который сам задать не решался.
— До весны дотяну? — спросил наконец Руднёв.
Марков не отвёл глаз.
— Надеюсь. Но сказать, что непременно дотянете, не могу. Эта зима будет для вас тяжёлой.
— Насколько?
— Настолько, что вы можете её не пережить.
За стеной продолжали разговаривать. Анна объясняла кому-то, где оставить мешок, на кухне стучала посуда, а я вдруг расслышал, как в углу потрескивает плохо высохшее полено. Ничего в доме не остановилось, хотя мне казалось, что после таких слов люди должны хотя бы замолчать.
Руднёв попросил повторить, какие перемены считать опасными. Запомнил всё лучше меня, потом проводил Маркова коротким кивком. Я вышел за врачом в сени, желая услышать отдельно что-нибудь более обнадёживающее или более определённое. Он ждал этого.
— Я не назову вам срок, — сказал он прежде, чем я открыл рот. — Алексей Матвеевич может прожить дольше, чем мы боимся. Может быть, весной станет легче. Но теперь нельзя обращаться с ним как с человеком, которому достаточно отдохнуть после работы.
— Я и не обращаюсь.
— Тогда не спорьте со мной. Ему потребуется ваша помощь. И ваша способность не пугать его при каждом движении.
Я проводил его до ворот. Вечер был сырой; возле дровяника Анна выбирала поленья посуше для комнаты доктора. Увидев меня, она положила одно обратно и ждала. Я начал с назначения, рассказал о тепле, о прогулках, о подушках, пока она не спросила, чего я не договариваю.
Я ответил, как смог. Анна стояла неподвижно, прижав руки к переднику, потом посмотрела на окно Руднёва.
— Завтра переставим кровать, — сказала она. — Из щели у стены тянет. Он уверяет, что не замечает, а утром всё время укрывает ноги.
— Сейчас переставлю.
— Сейчас он устал. Завтра. И прежде спросите, куда ему удобнее.
Я хотел объяснить, что не собираюсь распоряжаться, но сил на привычную ссору не осталось. Мы вместе отнесли дрова. Анна положила их аккуратно, чтобы утром не пришлось шуметь возле кровати, и вышла готовить ужин. Руднёв сидел у стола, листал раскрытую книгу и, когда я вошёл, закрыл её пальцем.
— Не носите по дому лицо человека, которому только что поручили мою казнь, — попросил он. — Я слышал то же самое, что вы.
— Вам не страшно?
— Страшно. Вы хотели, чтобы я это сказал? Вот, сказал. Теперь можно поужинать, пока еда горячая.
Но после ужина он сам заговорил о наших тетрадях. О листе, который мы начали заполнять летом, о разнице между опытами и о времени, которое проходило прежде, чем моя кровь попадала к больному. Я слушал и всё больше сердился: мне чудилось, что он торопится подвести работу к концу, как человек, которому сообщили день отъезда.
— Мы не нашли способа, — сказал я. — Не надо сейчас делать вид, будто нашли.
— Я не делаю. Я предлагаю работать, пока могу.
— Вы только что услышали, что нельзя утомляться.
— Читать две страницы — не то же самое, что таскать мешок. Не забирайте у меня всё в один день, Михаил.