Когда вернулись, Руднёв потребовал рассказать, как выглядит его прежняя комната. Я сказал, что теперь там дети, и он задумался. Потом спросил, осталась ли полка, которую я повесил криво. Полку сняли, но след от неё был виден. Доктор удовлетворённо кивнул: моя работа, по его словам, пережила своё назначение и теперь служила предупреждением будущим столярам.
Мы принесли ему башмак. Анна позволила посмотреть, но забрала сразу, когда Руднёв решил измерить его на ладони. Они начали вспоминать, кто из детей чаще болел, кто однажды спрятал лекарство за печью, а потом обвинил кошку. Я знал эти истории и вдруг услышал в них то, чего раньше не замечал: все трое говорили о времени, которое уже стало детством взрослых людей.
* * *
Тем временем. Сибирь, весна 1835 года
Сибирские дороги выходили из зимы прежде, чем канцелярии успевали получить донесения об их состоянии. На бумаге путь оставался тем же: станции, расстояния, реки, положенное число лошадей. В натуре один участок уже раскисал, другой ещё держал сани, а на третьем возчик решал, что дороже — потерять день или сломать колесо. Почту перекладывали, мешки берегли от воды, запоздалую новость доставляли вместе с более свежей, и жители дальнего города порой узнавали о событиях в обратном порядке.
В конторе у дороги переписчик сушил намокший пакет. Из него выглядывали деловая выписка, частное письмо и печатный лист, который заказали задолго до оттепели. Он не читал чужую переписку, но видел, как люди ждут: одни спрашивали о распоряжениях, другие — о родных, третий несколько раз приходил за журналом, которого всё не было. Для него расстояние измерялось не вёрстами, а количеством дней, когда приходилось отвечать одно и то же.
Торговля, назначения, медицинские сведения и семейные известия двигались одним путём и зависели от одной распутицы. Человек мог уже выздороветь или умереть, пока врач на другом конце маршрута ещё собирался ответить на вопрос о его болезни. Надежда в дороге старела, как всякое человеческое дело, и ни у одного станционного смотрителя не было возможности заметить эту перемену в почтовой ведомости.
* * *
В апреле в дом пришла акушерская суета, которую я сначала попытался организовать и почти сразу был выслан из комнаты. Жена старшего сына Анны согласилась рожать здесь: места больше, помощь рядом, сама Анна спокойнее, когда всё под её рукой. За несколько дней до срока она сделалась необычно ласковой с невесткой и необычно нетерпеливой со всеми остальными. Руднёв заранее осмотрел молодую женщину, поговорил с повитухой и велел мне не торчать возле двери, если понадобится только вода.
— Вы умеете принести воду, — объяснил он. — Вот это и делайте. Остальное пусть делают люди, которые видели больше одних родов в собственной голове.
Я возразил, что вовсе не собирался вмешиваться, а вечером всё-таки принялся спрашивать, не нужно ли позвать ещё кого-нибудь. Анна остановила меня одним взглядом. Ей было страшно, но лишний испуганный мужчина рядом никак не помогал.
Когда началось, я бегал за повитухой. На улице только рассветало; по краям дороги хрустела ледяная корка, в середине лежала вода. Я добрался быстро, дождался, пока женщина соберётся, и всё время боролся с желанием поднять её вместе с узлом и отнести домой. Она увидела моё нетерпение и велела идти медленнее: ноги ей ещё понадобятся, в отличие от моего рвения.