– Слушаюсь.
– Нянечка Су, отведи их отдохнуть. Пусть поедят, придут в себя и только потом возвращаются.
Нянечка Су кивнула служанкам и слугам, чтобы те увели своих юных господ, а сама опустилась рядом с Хуа Чжи и тихонько сказала:
– Старшая барышня, вы бы тоже отдохнули. Я тут за всем присмотрю.
– Ничего, я вчера выспалась.
Всего четыре часа, но ей и этого хватило. В последнее время она спала мало, никак не могла заснуть: струны в ее голове были слишком уж туго натянуты.
Нянечка Су видела, что Хуа Чжи, медленно сжигая ритуальные деньги, о чем-то напряженно думала, и не стала ей мешать. Отвернувшись, она украдкой вытерла уголки глаз и тоже взяла эти бумажки, чтобы сжигать их вместе со старшей барышней. Почтенная госпожа всю жизнь прожила в достатке, нельзя, чтобы на том свете ей не хватило денег.
Хуа Чжи мысленно перебирала списки, которые вела последние дни, и чем больше думала, тем холоднее становилось у нее на душе. У семьи Хуа было столько родственников и старых друзей! Кроме семьи ее матери, рода Чжу, и семьи Цинь – родни покойной бабушки, которые пришли сюда большим составом, многие остальные прислали лишь управляющих воскурить благовония от их имени.
Человек уходит – чай остывает[252]. Человек уходит – чай остывает. Вот только случилось это слишком быстро!
Хуа Чжи закрыла глаза. Хань Синь пережил унижение и пролез между ног[253] , и она стерпит эту обиду.Горы высоки и реки далеки[254]. Поживем – увидим!
* * *
Поев горячей и вкусной еды и хорошенько отдохнув, дети, вернувшись в траурный зал, наконец-то стали выглядеть живыми.
Хуа Чжи заметила, что Боцзюнь тер коленочки, взяла его на руки и принялась легонько массировать ему ножки. Этот мальчишка всегда был близок со своей старшей сестрой. Прильнув к ней, он тихо спросил:
– Сестрица, я теперь никогда больше не увижу бабушку?
– Да, не увидишь.
– А что же нам делать, когда дедушка вернется? Бабушки-то нет!
Детский лепет, а сокрытая в нем правда так душу ранит.
Хуа Чжи показалось, что вся печаль резко обрушилась на нее природным бедствием, снеся высокий порог, который она возвела в своем сердце. Она вдруг согнулась, придавив прильнувшего к ней Боцзюня. Мальчик боялся пошевелиться, а потому лишь тихо окликнул ее:
– Сестрица?
Хуа Болинь бросился поддержать старшую сестру, другой братик осторожно вытащил Боцзюня из ее объятий. Остальные, замешкавшись, с тревогой глядели на Хуа Чжи.
Сейчас Хуа Чжи была для них подобна небу над головой. А рухнет небо – падет и вся семья Хуа!
Спустя мгновение Хуа Чжи выпрямилась, лицо ее, как всегда, выражало спокойствие, только голос утратил прежнюю звонкость:
– Голова вдруг закружилась. Ничего страшного.
Все облегченно вздохнули, но Хуа Болинь не поверил словам сестрицы: он чувствовал, что она, прильнувшая к нему, сейчас даже не в силах была держаться прямо.
Он не стал ничего говорить, просто остался сидеть на корточках подле нее.
Переведя немного дух, Хуа Чжи встала:
– Пойду отдохну немного. Болинь, ты…
– Старшая барышня! Скорее, вдовствующая императрица прислала своего человека! – Управляющий Сюй, поддерживаемый Сюй Цзе, вбежал, спотыкаясь на ходу, и даже сорванный, хриплый голос не мог скрыть его волнение.