К счастью, разбойник тоже опасался, что его там прижмут к стенке подобно черепахе в кувшине[72] , и, переступив порог, дальше внутрь не пошел. Убедившись, что в комнате никого не было и окруживших его людей можно было не опасаться, он чуть расслабился:
– Принесите поесть. И если попробуете что-то учудить…
Фудун на подгибающихся от страха ногах побежала на кухню. Баося тоже не осмелилась приблизиться, рухнула на колени прямо в грязь и принялась умолять дрожащим голоском:
– Отпусти нашу барышню, молю! Все, что хочешь, за нее отдадим!
Остальные служанки тоже опустились на колени и горько заплакали.
Сдерживая горечь в сердце, Хуа Чжи робким, испуганным голоском представилась разбойнику:
– Я… Я старшая барышня семьи Хуа… Отпусти меня, а не то… Не то семья Хуа с тобой разберется.
– Семья Хуа? – Мужчина ехидно усмехнулся. – Что есть у семьи, которую разорили да в ссылку отправили? Как ты со мной разберешься? А ну, всем молчать! Будете шуметь – первой вашу госпожу и прирежу.
Во дворе воцарилась тишина, слышен был лишь шум дождя.
Фудун принесла миску каши. То была каша, оставленная в теплой печи для госпожи на утро. Она тайком налила лишь полмиски и, стиснув зубы, набралась смелости и приблизилась к мужчине.
– Поставь на порог и отойди подальше.
Фудун на мгновение застыла на месте. Нож, который она прятала в рукаве, чуть не выскользнул из ослабевших пальцев.
Сердце Хуа Чжи екнуло. Внезапно она зарыдала еще громче, выкрикнув сквозь слезы:
– Фудун!
Фудун подняла голову. Она увидела, что госпожа хоть и плачет, но слез на лице ее не видать, во взгляде явно читалось предостережение. При виде этой картины служанка почему-то вдруг успокоилась. Послушно поставив кашу на порог, она попятилась назад.
– Знатный дом Хуа, видать, и впрямь вконец разорился. – Разбойник с презрением посмотрел на миску с кашей, но, несмотря на свое пренебрежение, наклонился, дабы взять ее. Он пощупал тарелку: та была еще теплой, на его лице даже мелькнула некая удовлетворенность. Его изможденному телу сейчас очень нужна была такая горячая пища.
Обрадовавшись, он чуть ослабил хватку.
Разве могла Хуа Чжи упустить такой шанс? Серебряная шпилька, которую она все это время сжимала в ладони, со всей скоростью и силой, на которую она только была способна, вонзилась в открывшуюся из-за наклона шею мужчины.
Что женщина, только что рыдавшая, осмелится напасть на него – такого мужчина просто никак не ожидал. Когда он наконец опомнился, было уже поздно: шея с левой стороны взорвалась острой болью. Ответный удар, который он нанес инстинктивно, пришелся в пустоту: женщина, совершив свою атаку, пригнулась, перекатилась, вырвалась из его захвата.
– Барышня!
– Прочь! – резко крикнула Хуа Чжи. Дыхание ее сбилось, но на лице не осталось и следа от недавней робости.
Баося рванула было к ней, но Фудун, стоявшая рядом, изо всех сил удержала ту, обвив руками. Нельзя было сейчас мешать их госпоже. Но и сидеть сложа руки тоже ведь было невыносимо. Понимая, что барышня еще тогда разгадала замысел Фудун, та ногой подтолкнула к ней по-прежнему скрываемый в рукаве нож, который обычно использовала для нарезки фруктов, и громко крикнула: