В столице было много праздношатающихся господ из богатых семей, которые посылали людей разузнать о Хуа Чжи. Но собранные сведения оказались весьма скудны: кроме того, что она расторгла помолвку с семьей Шэнь, о ней сказать-то и нечего было.
Она родилась и выросла в столице, никогда не участвовала в любимых остальными барышнями собраниях вроде любования цветами или прогулок по садам. Не сыскалось у нее в городе и близких подруг среди дочерей знатных домов. Она жила во внутреннем дворе семьи Хуа словно невидимка и только сейчас вдруг объявилась на людях.
Всем было любопытно: каков ее характер, какова ее внешность. Если бы не те, кто встретился с ней на похоронах, а затем разнес слух о ее неземной красоте, подобной феям, все бы решили, что законная внучка семьи Хуа просто слишком уродлива, чтобы показываться на людях.
Многие в этот миг надеялись, что налетит ветер и сорвет с ее головы накидку, позволив им увидеть, сколь же прекрасна была старшая барышня Хуа!
Но, как назло, ветер так и не поднялся, и Хуа Чжи просто села в повозку.
Та медленно тронулась. Ван Жун, затесавшийся в толпе, подал знак, и несколько человек, скрывавшихся в тени, последовали за ним, не отставая ни на шаг.
Хотя жители южной части города и не могли сравниться с обитателями роскошных северных особняков, в этот район тоже не всякий был вхож. Когда провожали в последний путь почтенную госпожу, проживавшие здесь люди тоже сооружали маленькие алтари и прощались с ней, а в двух семьях церемонией руководили лично главные госпожи.
Под навесом громко рыдала Хуа Цзинь, и ее плач болью отзывался в сердцах остальных. Вид у нее в этот момент был, прямо сказать, неважный: волосы растрепались, седые пряди на висках уже невозможно скрыть, глаза покраснели и распухли, лицо все морщинами покрылось – одним словом, жалкое зрелище. Где уж тут прежний величественный вид этой дамы!
Она втайне ненавидела Хуа Чжи, которая и довела ее до такого состояния, и, озлобившись, не стала приводить себя в порядок, а нарочно сделала вид, что ей было куда хуже, ожидая, что это заметят и другие.
После предыдущей сцены всем теперь хотелось выведать, что же произошло между Хуа Цзинь и ее родным домом. Вскоре нашлись люди, которые подошли утешать ее якобы потому, что она им была небезразлична, и тут же принялись расспрашивать, что же с ней приключилось.
Хуа Цзинь, качая головой, стала рыдать еще громче, выкрикивая во время плача «матушка моя».
Видя, как она горько слезами обливалась, люди, естественно, не могли не проникнуться сочувствием к этой особе.
– Зачем скрывать такое? Если обижают замужнюю дочь, когда тело ее матери еще даже остыть не успело, – это уже перебор.
– Никто меня не обижает, нет…
– Столько народу своими глазами все видело, разве можно младшим так обходиться со старшими? Нет на свете такого правила, которое бы им это позволяло. Скажите, разве я не права?
Под навес зашли еще несколько женщин, проживавших по соседству. Подошли они, видимо, чтобы послушать не доходившие до посторонних ушей семейные разборки дома Хуа. Но, живя в столице, они умом не были обделены, а потому лишь мычали да отнекивались, не высказывая никакого собственного мнения.