Король помолчал, взвешивая слова старого советника. Грун был одним из немногих, кому позволялось говорить с ним так прямо. Он вынянчил Гор'таха, учил его грамоте и счёту, лечил его первые раны и хоронил его отца. Если кто и имел право на правду, так это он.
— Она не говорит, — сказал наконец Гор'тах — Ни слова. Я не знаю, умеет ли она вообще разговаривать.
— Умеет. Нимфы умеют. Их голоса, это их главное оружие. Если она молчит, значит, у неё есть на то причина.
— Какая?
— Может быть, она боится, что ты украдёшь и её голос. Как украл свободу.
Гор'тах нахмурился. Эта мысль не приходила ему в голову. Он считал её молчание гордыней, презрением, может быть, глупостью, но не страхом. Страх он понимал. Страх был знакомым противником.
— Как мне заставить её перестать бояться?
Грун долго смотрел на него, и в его старых глазах читалось что-то похожее на жалость.
— Никак, — сказал он — Страх не проходит по приказу. Он уходит сам, когда появляется доверие. А доверие не купишь картами, цветами и книгами. Доверие зарабатывают. И иногда на это уходит вся жизнь.
Шаман поклонился и вышел, оставив короля одного среди обломков.
Гор'тах стоял, глядя на разрубленное дерево, и впервые за долгое время чувствовал себя не всемогущим владыкой, а просто усталым мужчиной, который хочет невозможного.
Глава 4. Запах земли
На седьмой день голод перестал быть ноющей болью в животе и превратился в нечто иное. В лёгкость, граничащую с прозрачностью. Лиаре казалось, что ещё немного и она сможет видеть сквозь собственную кожу, как сквозь тонкий лёд на весеннем озере.
Она не ела.
Не притрагивалась ни к похлёбкам, что приносили стражники, ни к фруктам, что оставлял Король, ни к цветам, которые он продолжал приносить каждый вечер. Теперь цветы были уже другие, каждый раз новые, словно он задался целью собрать для неё гербарий всех горных ущелий. Она не прикасалась даже к родниковой воде, хотя жажда мучила её куда сильнее голода.
Это было единственное оружие, которое у неё осталось.
Магия спала, скованная браслетом. Голос был заперт внутри добровольно, но оттого не менее надёжно. Оставалось только тело, и Лиара использовала его, как последний аргумент в споре, которого никто не слышал.
Вы хотите, чтобы я жила в клетке? Смотрите, как я умираю.
Это была детская логика, она понимала. Глупая, самоубийственная, недостойная разумного существа. Старейшины Рощи сказали бы: «Жизнь — это высший дар, и отказываться от неё, значит оскорблять саму природу». Но старейшины никогда не сидели в каменном мешке, отрезанные от всего, что составляло их суть. Им легко было рассуждать о дарах, когда эти дары никто не отнимал.
Однако умирать она не собиралась. Пока не собиралась.
У неё был план тонкий, как паутина, и такой же незаметный. Она отказывалась от еды демонстративно, на глазах у стражи. Отодвигала полные миски, отворачивалась от подносов с фруктами, игнорировала кувшины с водой. Но когда засов лязгал в последний раз за вечер и шаги стражников стихали в коридоре, она позволяла себе ровно столько, чтобы выжить.