Сато, молча сидевший у камина, наконец подал голос:
— Вот это я и хотел услышать, мой мальчик. Не огонь делает тебя Алый Наследником. А то, что ты готов идти в бой даже без него.
Рэкка кивнул. Он чувствовал, как дрожь в пальцах постепенно утихает, уступая место холодной, ясной решимости. Он больше не был один. Рядом были люди, готовые идти за ним. И он не подведёт их. Он не подведёт её.
Они выехали, когда луна уже стояла высоко. Мороз усилился, и дыхание лошадей превращалось в облака пара. Город затихал, но не спал. Из открытых окон ресторана в Гиндзе доносился джаз — тягучий, меланхоличный, совсем не японский. Пахло жареными каштанами, что продавали с тележек, и сладким картофелем, который пекли на углях. Электрические фонари гудели над головой, и в их свете снежинки, что начинали падать, казались золотыми. Копыта лошадей цокали по брусчатке, и звук этот отдавался в висках Рэкки как отсчёт времени. Он чувствовал каждую секунду, что отделяла его от Юи, и каждая секунда была острой, как лезвие.
Дом Такахиро прятался в узком переулке за рядом старых рисовых складов, крыши которых покрывал снег. Снаружи он выглядел заброшенным: облупившаяся штукатурка, закрытые ставни, ни огонька в окнах. На подоконниках лежал нетронутый снег. Но Рэкка знал — она там. Где-то внутри. Он чувствовал её. Не магией — чем-то более глубинным, что связало их с той самой ночи, когда она вошла в пламя и не сгорела.
Он спешился и жестом приказал отряду ждать. Кэнсин тронул его за плечо:
— Десять минут. Потом мы входим.
— Да, — ответил Рэкка. — Если я не выйду — делайте что должны.
Он перемахнул через низкую каменную ограду, сбив с неё снежную шапку, и бесшумно, как тень, скользнул к дому. За спиной Дайсукэ шепнул Кэнсину:
— Он не простит себе, если с ней что-то случится.
— Он не простит никому, — ответил тот, поправляя меч на поясе. — Поэтому мы здесь.
Она не твоя. Никогда не была. Никогда не будет.
Юи проснулась медленно, словно всплывая из глубокого колодца. Голова была тяжёлой, будто налитой свинцом, а во рту стоял привкус того сладковатого, дурманящего зелья, которым её опоил Такахиро перед отъездом. Она помнила только, как Такахиро поднёс к её губам чашку с тёплым травяным отваром в гостиничном номере. «Выпей, маленькая Ивасаки. Тебе нужно отдохнуть». А потом — темнота. Глубокая, вязкая, без сновидений. Должно быть, она проспала всю дорогу до Токио.
Она приоткрыла глаза. Комната была чужой. Небольшая, но обставленная с претензией на изящество: стены, обитые светлым деревом, на полу — толстый ковёр с выцветшим узором из ирисов, у окна — низкий столик с вазой, в которой стояли засохшие ветки. Ставни были закрыты, но сквозь щели пробивался серый зимний свет. В углу потрескивала маленькая масляная печь, и от неё шло сухое, искусственное тепло. Пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — сладковатым, как духи, которые Саэ когда-то привозила из Киото. Сандал. Запах Такахиро.
Она попыталась сесть. Тело слушалось с трудом, но верёвок на запястьях не было — он не связал её. То ли считал, что она слишком слаба, чтобы бежать, то ли хотел показать своё «благородство». Она спустила ноги с кровати и огляделась. Дверь была закрыта.