— Он её вынес? Максим?
Я кладу фонарик на тумбочку и киваю. Тамара помнит письмо адвоката, наши сборы и проданную дачу. Поэтому спрашивает сразу о главном — успел ли он понять, кто перед ним.
— Спросил, чья Соня. Я не ответила. — Я поправляю ей одеяло, прикрывая босые ступни. — Он обещал приехать к ней после пожара.
— Перед чужим ребёнком легко быть хорошим, — хрипло говорит мама и тут же заходится кашлем.
Я подаю ей воду. Максим спас Соню, и благодарность за это останется со мной. Письмо из почтового архива тоже никуда не делось: его представители знали о беременности и потребовали прекратить обращения.
— Пока ему ничего не говорим. Соня должна прийти в себя.
Мама хочет возразить, однако я уже забираю фонарик и возвращаюсь в детский бокс. Дочь спит в сухой больничной рубашке с дважды подвёрнутыми рукавами. Я сажусь рядом, пишу начальнику смены и звоню страховому агенту, пытаясь понять, где мы будем жить после выписки.
Около пяти утра Соня просыпается от кашля и сразу ощупывает одеяло.
— Фонарик здесь. — Я достаю его из складок одеяла, вкладываю ей в ладонь и придерживаю стакан, пока она пьёт.
Соня делает три маленьких глотка, отталкивает трубочку языком и смотрит на меня поверх края стакана.
— А дядя Макс где? Ты говорила, он работает, но уже долго.
Имя она, должно быть, услышала от меня во дворе. Я вытираю воду с её подбородка и отворачиваюсь к тумбочке за чистой салфеткой. Часы висят прямо над дверью; я и без того проверяю их каждые пять минут.
— Пожар ещё тушат. У него там люди, он за них отвечает.
— Но он обещал, — упрямо напоминает дочь и прячет фонарик под ладонью.
— Я помню, мышонок. — Салфетка рвётся по сгибу, приходится брать вторую. — Не карауль дверь, лучше горло побереги.
В коридоре скрипят подошвы. Мужской голос спрашивает у постовой сестры, куда положили девочку с пожара, и я роняю упаковку салфеток на пол. Соня тоже слышит: привстаёт, мнёт провод датчика, монитор возмущённо пищит.
Максим останавливается на пороге. Копоть осталась в волосах и в складке возле уха, на ладони новая белая повязка. Куртки на нём уже нет, ворот тёмной футболки промок. Следом идёт медсестра и отчитывает его за попытку уйти с собственного осмотра раньше времени.
— Я всё прошёл, честно. Даже подпись поставил, — отвечает он ей, но смотрит на кровать. — Если больше ничего не отвалилось, можно я теперь сюда?
Соня вытаскивает фонарик и машет им над одеялом.
— Нашёл меня!
Я поднимаю с пола салфетки и отодвигаю стул. Максим замечает это разрешение, хотя я ничего не говорю, подходит ближе и присаживается возле кровати.
— Еле нашёл, — признаётся он Соне. — Ваша больница огромная. Ну как ты тут без меня?
Дочь рассказывает про горький раствор, длинные рукава и бабушку, которая сердится в соседней палате. От кашля слова разваливаются, некоторые приходится повторять, но Максим ни разу её не торопит. Он только переспрашивает про «ужасную зелёную рубашку» и делает вид, что внимательно рассматривает закатанные рукава. Соня перестаёт коситься в коридор и постепенно сползает обратно на подушку.