— Боль. Ты рядом — снова семь.
Его шутка держится меньше секунды, зато речь остаётся ясной. Мы фиксируем его, ставим вторую линию и начинаем путь к насосной. В узком канале носилки передают по сантиметру. Я иду у головы, вслух предупреждаю о каждом повороте. У синей двери Максим спрашивает про Соню.
Телефон ловит связь наверху. Тамара отвечает после первого гудка. Я не включаю громкую связь, пока не сообщаю главное: Максим найден, жив, его везут в травматологический центр, потребуется срочная операция. Соня слышит моё слово «жив» из кухни и требует телефон.
— Папа меня слышит?
Я наклоняю аппарат к носилкам. Максим мокрый, серый от бетонной пыли, под кислородной маской. Он просит её показать фонарь. На экране вспыхивает красная точка.
— Я берегла, — говорит Соня. — Ты чего так долго?
Максим обещает объяснить, когда врачи разрешат говорить без маски. Просит дочь лечь спать и оставить звук у бабушки. На этот раз Соня требует наше слово первой. Мы отвечаем по очереди: папа рядом с врачами, мама едет с папой, Соня рядом с бабушкой.
В машине я сажусь у монитора. Врач травматологического центра уже получил старые выписки и передаёт по телефону: новое повреждение приходится рядом с прежней зоной фиксации. Нужны КТ и операционная бригада. Максим слушает, не пытаясь выторговать лучший прогноз.
На повороте машину встряхивает. Он стискивает край покрывала, после спрашивает:
— Правую проверишь?
Я касаюсь стопы, голени, колена. Не подсказываю место. Ответ появляется только выше колена. Максим отворачивается к тёмному окну, где отражаются бегущие синие огни.
— Тогда после операции проверим снова, — говорю я.
— Сколько раз?
— Столько, сколько понадобится, — отвечаю я.
Травматологический центр возникает за мокрым стеклом, и я узнаю его раньше вывески. Шесть лет назад сюда привезли Максима после обрушения здания. У приёмного входа поменяли козырёк, окна стали светлее, но на боковом пандусе сохранилась выбоина, о которую Тамара тогда сломала колесо чемодана.
Носилки увозят через автоматические двери. Я бегу рядом до стойки, где сотрудница просит назвать контакт пациента. Максим сам снимает маску, хотя врач сердится.
— Валерия Савина, — говорит он. — Все сведения ей. Решения, согласования, посещения — тоже через неё, пока я не смогу сам.
Сотрудница уточняет, есть ли супруга или другой законный представитель. Я успеваю напрячься, но Максим отвечает раньше:
— Я в сознании и назначаю контакт. Запишите дословно.
Его просьбу вносят в карту при двух сотрудниках. Я расписываюсь за полученный пакет вещей, снимаю с него часы и убираю служебный браслет в прозрачный конверт. Кольцо у него на пальце не было; старое всё ещё лежит в моей сумке дома, и сейчас я благодарна за отсутствие любой красивой подмены.
После КТ нас переводят на этаж спинальной хирургии. Коридор уже другой: стены голубые, пластиковые кресла, кофе в автомате. Старой осталась напольная плитка. Возле операционного блока одна тёмная полоска проходит через белый квадрат. Шесть лет назад я просидела над этой трещиной четыре часа, сжимая конверт со снимком УЗИ.