— Ты мешаешь семье получить сведения, — говорит Лидия. — В такой момент это особенно жестоко.
— Сведения получит человек, которого выбрал пациент. Если врач разрешит передать их вам, я передам.
— Передашь? — Она повторяет слово с коротким смешком. — Ты ему никто по закону. Даже после всего, что устроила, ты не жена.
Шесть лет назад эта фраза заставила бы меня доказывать, что у нас была свадьба в планах, что я носила его ребёнка, что кольцо лежало на пальце. Теперь доказательства не нужны. Максим назвал моё имя, пока его везли на операцию. Я остаюсь в кресле.
К стойке подходит дежурная медсестра. Лидия сразу встаёт и называет фамилию сына, дату рождения, прошлый номер карты. Добавляет, что три предыдущие операции оплачивала семья и прежний хирург знаком с ней лично.
Медсестра сверяется с экраном.
— Контакт пациента — Валерия Савина, — читает медсестра. — Медицинские сведения сообщаются ей. Посещение реанимации определит лечащий врач после операции.
— Проверьте старую карту, — требует Лидия и достаёт из бумажника потёртую пластиковую карточку. — Там всегда стоял мой номер.
Медсестра даже не берёт её.
— Старый номер сохранён в архиве. Сегодня пациент назначил другой контакт.
Лидия просит заведующую и дважды называет фамилию прежнего хирурга. Медсестра записывает запрос на жёлтом листке, приклеивает его к краю монитора и сообщает: администратор подойдёт, доступ к карте от этого не изменится. Потом уходит отвечать на вызов из реанимации.
Лидия медленно убирает ненужную карточку. Возвращается к креслам уже без голоса для персонала.
— Догадываешься, почему он выбрал тебя? — спрашивает она. — Максим чувствует вину. За письма, за ребёнка, за публичный скандал. Теперь лежит на носилках, видит рядом женщину, перед которой виноват, и пытается расплатиться единственным доступным способом.
— Назначает ей право узнать, жив ли он?
— Делает её необходимой. Ты это умеешь. — Лидия замечает пустую чашку на соседнем кресле и отодвигает её носком туфли. — В тот раз ты пришла к человеку, который заново учился сидеть, и принесла ему беременность как готовую жизнь. Я не позволила жалости решить за него.
Край талона царапает палец. Тогда у меня не было записи его голоса и свидетелей возле стойки. Были три фразы, переданные Лидией: Максим отказался, просил не приходить, ребёнка не хочет. Я боялась проверить их у него и назвала этот страх доверием.
Сейчас последнее, что Максим сказал мне лично, звучит яснее шума за дверью: не уходи.
— Вы опять предлагаете мне поверить вам вместо него, — говорю я. — Больше не получится.
Лидия выпрямляется.
— Когда он проснётся и поймёт, что снова не ходит, твоя решимость закончится. Ты уедешь в свою квартиру, к сменам, к обычной жизни. А разбирать последствия будет семья.
— Обычная жизнь у нас общая, — говорю я. — Квартиру я ещё выбираю. Смена здесь, в городе. И о его ноге врач пока не делал вывода.
Она слышит больше, чем я собиралась сообщить: я отказалась от переезда. Лидия смотрит на меня внимательнее.
— Ты осталась из-за него?
Она ждёт оправдания. Я оставляю ей только факт: