Я устраиваюсь на подоконнике с телефоном и полчаса слушаю музыку страховой. Наконец оператор предлагает номер в гостинице на две ночи. Дальше всё зависит от оценки квартиры, которую проведут утром. Я записываю адрес на обороте больничного бланка; ручка не пишет, приходится обвести цифры трижды.
После доклада Максим приносит яблочный сок. Упаковку сначала вручает врачу, и только после его кивка протягивает Соне. Она пробивает трубочкой коробку со второй попытки, обливает рубашку и начинает смеяться. Я вытираю зелёную ткань салфеткой, пока дочь докладывает, что бабушку «посадили под арест». Максим подыгрывает ей и помогает сложить вещи. О разговоре у автомата молчит.
К выписке Соня выглядит сборной посылкой: больничная рубашка, чужие спортивные брюки и мои запасные носки. Коллега привезла мне джинсы со свитером. От вещей пахнет её сладким порошком, но стоит провести языком по губам, и я снова чувствую горечь дыма.
— Я отвезу, — говорит Максим, когда узнаёт адрес гостиницы.
— Мы вызовем такси.
Он не спорит со мной. Присаживается перед Соней и спрашивает, хочет ли она ехать с ним или в жёлтой машине, которую я уже открыла в приложении. Нечестный ход, и Максим это знает. Соня сразу выбирает «с дядей Максом, у которого фонарик».
— Детское кресло есть? — спрашиваю я.
— Сейчас поставят. — Он кивает на служебную машину у входа, возле которой молодой спасатель закрепляет кресло. — Я попросил привезти со склада.
Мне хочется отказаться из принципа, но ребёнок уже устал, на улице моросит дождь, а до гостиницы сорок минут. Я отменяю такси. Максим забирает больничный пакет, не пытаясь взять Соню на руки, и ждёт, пока я сама усажу её в кресло.
В машине Соня засыпает, уронив подбородок на ворот рубашки. Фонарик сползает с её колен, и Максим ловит его возле ручного тормоза. Радио он убавляет сам. Минут через десять всё-таки спрашивает, где мы жили. Я отвечаю коротко: вернулись восемь месяцев назад, когда у Тамары начались проблемы с давлением; мой местный контракт временный. Он проводит пальцем по потёртому корпусу фонарика и больше не лезет.
В гостиничном лобби старый ковролин пахнет сыростью. Пока администратор ищет бронь, Соня садится возле Максима и заставляет его объяснять каждую кнопку на фонарике. Он показывает широкий и узкий луч. Она хихикает, направляя свет ему под подбородок, а я неожиданно ловлю себя на том, что любуюсь ими в зеркале за стойкой.
Лифт обрывает веселье. Металлические створки разъезжаются, Соня видит тесную кабину и пятится прямо в Максима.
— Пешком, пожалуйста. Я быстро.
На седьмой этаж мы поднимаемся медленнее, чем она обещала. У номера Соня уже висит у меня на руке. Коридор узкий, без окон; лампы просыпаются перед нами и гаснут сзади. Красная точка датчика над дверью мигает в ровном ритме.
— Он дым нашёл? — Дочь прячет лицо у меня в куртке.
Я открываю номер и включаю весь свет. Кровать придвинута к стене, окно заперто ограничителем, из ванной тянет дешёвым освежителем. Проверив решётку вентиляции, я возвращаюсь к Соне.
— Датчик показывает, что работает. Заходи, дверь оставим открытой.