— Ты всё ещё спишь с открытым окном? — спрашивает он.
— Только летом. Соня раскрывается, потом утром обвиняет меня, что я её заморозила. А ты всё ещё ставишь будильник за час до подъёма и пять раз переносишь?
Максим отодвигает чашку.
— Теперь встаю с первого. Иначе дежурный звонит сам.
Я отмечаю, что хотя бы одна дурная привычка исчезла. Максим не спорит, зато начинает загибать пальцы, перечисляя оставшиеся.
— Осталось много других. Я разбрасываю форму, забываю покупать еду и не замечаю декоративных подушек, пока на них не сяду.
Я признаюсь, что оставляю кружки в каждой комнате и не умею выбрасывать детские поделки. Пока мы спорим, официантка дважды подходит спросить про десерт, прежде чем мы её замечаем.
Он спрашивает, какая я сейчас. Рядом с Максимом легко снова стать двадцатипятилетней Лерой, которая ждала свадьбы и надеялась, что любовь решит быт сама.
— Я боюсь, что нас тянет друг к другу из-за Сони, — признаюсь, когда приносят чай. — Пожар, общий ребёнок, чужая ложь. Мы три недели живём внутри катастрофы. Вдруг без неё нам не о чем будет говорить?
Максим снимает бумажную оболочку с пакетика сахара, хотя пьёт чай без него.
— Тогда выясним. Не сегодня и не за два дня до твоего отъезда.
— То есть ты готов отпустить меня? — Я перестаю улыбаться.
Он задерживает смятую бумажку между пальцами.
— Нет. Но если потребую остаться после одного свидания, это будет всё тот же приказ. Я могу хотеть, чтобы ты выбрала меня, и не делать вид, будто уже заслужил выбор.
Сахарная бумажка в его пальцах рвётся пополам. Я смотрю на неровные края и всё-таки спрашиваю:
— А если я завтра уеду, сегодняшнее превратится в прощание?
— Только если ты сама так назовёшь. — Максим разрывает сахарную бумажку ещё раз, хотя она уже стала двумя неровными полосками. — Я не прошу назвать нас парой. Не попрошу Соню спрашивать за меня и не стану считать ночь голосом против переезда.
— Ты заранее согласился на ночь?
Он впервые за вечер смущается и собирает обрывки в ладонь.
— Я говорил про свидание. Но надеяться мне никто не запрещал.
Когда приносят счёт, я проверяю сообщение Тамары: Соня уснула, венок починен, во флигеле всё спокойно. Максим тоже читает эти три строки, потому что я сама поворачиваю экран. Потом оплачивает только свою половину, как мы договорились ещё у входа, и не устраивает спор с моей картой.
Мы выходим последними. Дождь закончился, у тротуара блестят лужи. Максим предлагает вызвать мне машину. Вместо ответа я беру его за руку; он от неожиданности едва не наступает в воду.
— Я не хочу возвращаться во флигель, — говорю я, пока он отряхивает мокрую брючину.
Максим перестаёт заниматься ботинком.
— Куда хочешь?
— К тебе, — отвечаю я. — На ночь. Тамара с Соней, обе знают, что я могу задержаться.
Он всё равно переспрашивает, уверена ли я. Раздражение вспыхивает и сразу гаснет: после всего, что Максим решал за меня, этот лишний вопрос я выдержу.
— В этой ночи — да. Завтра не обещаю ничего.
В основном доме темно. Максим забывает снять сигнализацию с внутренней двери. Короткий писк заставляет нас замереть; он ругается шёпотом и вводит код. После такого входа мы хотя бы перестаём изображать безупречное свидание.