В половине четвёртого звонит телефон.
— Лера, у нас проблема, — говорит Максим. — Я сжёг гренки. Огня нет, но Соня почувствовала дым и испугалась.
Я уже хватаю куртку.
— Она дышит?
— Да. Часто. Сидит у двери в сад. Я выключил плиту, вынес сковороду, открыл окна. Сказал, что звоню тебе.
— Не трогай без разрешения. Я иду.
От флигеля до дома меньше минуты. В кухне пахнет горелым хлебом. Чёрные гренки лежат вместе со сковородой на каменной дорожке. Максим сидит в двух шагах от Сони, на полу возле распахнутой двери. Дочь обхватила колени, фонарик включён и направлен в сад.
— Мама пришла, — говорит он. — Можно я сяду ближе?
Соня мотает головой. Я опускаюсь рядом с ней.
— Где дым?
— Был над плитой, — отвечает Максим. — Сейчас его нет. Я проверил духовку и вытяжку. Горел только хлеб.
Он не говорит, что бояться нечего. Не предлагает проверить комнату и не тянет Соню на воздух. Просто сообщает, что сделал.
— Найди пять жёлтых вещей, — прошу я.
— Не синих?
— Сегодня жёлтые.
Соня показывает на крышу кукольного дома, свою резинку, пакет у раковины. На четвёртой вещи дыхание выравнивается. Пятой оказывается пятно краски на щеке Максима. Она тянется и стирает его пальцем.
— Ты всё испортил, — говорит дочь.
— Да. Завтрак и полдник.
— И клад.
— Клад тоже.
— Хорошо хоть домик не сжёг.
Максим не улыбается раньше неё. Соня первая фыркает, потом закрывает лицо рукавом. Я обнимаю её, получив кивок, и чувствую, как уходит дрожь.
— День закончен? — спрашивает Максим.
Соня оглядывается на часы.
— До шести ещё два часа. Можно без еды.
Она забирает рацию и идёт в гостиную. На пороге оборачивается:
— Мама может остаться. Только не командовать.
Я остаюсь. Максим выбрасывает хлеб, моет сковороду и не делает вид, будто справился один. Мы вместе открываем ещё одно окно. Когда он тянется к защёлке над моей головой, оказывается слишком близко. Я чувствую запах мыла, дыма и краски.
— Спасибо, что позвонил, — говорю я.
— Я обещал.
— Ты мог решить, что сам справишься.
— Почти решил. Потом увидел, что она смотрит на дверь так же, как в гостинице.
Он убирает руку от окна. На воротнике застряла чёрная хлебная крошка. Я тянусь снять, Максим поворачивает голову, и мои пальцы вместо ткани касаются шеи.
— Прости.
— Не надо.
Я не понимаю, к чему относится ответ. Он касается большим пальцем моей щеки, едва заметно, оставляя мне возможность отойти. Я остаюсь. Максим наклоняется, цепляет бедром край стола; рация подпрыгивает и падает на бок. Мы оба вздрагиваем, но расстояние между нами всё равно сокращается.
Рация на столе хрипит.
— Мама, ты обещала не командовать, — раздаётся голос Сони. — Идите чинить стену.
Мы шарахаемся в разные стороны. Максим ловит сковороду, которой падать никто не предлагал, я начинаю протирать сухую столешницу влажным полотенцем. Из гостиной Соня требует идти чинить стену ещё раз.
Без пяти шесть она складывает фломастеры, проверяет календарь и находит через две недели пустой квадрат с надписью «День семьи».
— У нас в школе будут родители, — объясняет она Максиму. — Можно маму, папу или всех. Ты придёшь?