Селиванов побледнел и, кажется, впервые за весь день потерял дар речи, лишь беззвучно открывая рот. Руслан присвистнул и нервно почесал затылок. Орехов не выдержал первым: он звонко, истерично расхохотался, тыча пальцем в мужика в лаптях, и сквозь смех выдавил: «Кажется, у меня галлюцинации!» Бойко резко одернула его за рукав и прошипела: «Прекрати балаган, Сережа, перед тобой живые люди!»
Михаил, чей скептицизм наконец дал трещину, выругался сквозь зубы. К слову сказать, Максим и Алиса выглядели так, словно вообще не удивлены. Интересно, почему?
Ефим сделал шаг вперед, продолжая настороженно смотреть на нас. Прасковья молчала, прижав к себе детей.
– Кто такие? – спросил мужчина. – Что надобно?
Его взгляд задержался на нашей с Аней одежде. И я могла его понять: это в наше время джинсы и куртка ни у кого не вызовут удивления, а сто лет назад все было иначе.
– Бесовщина, – пробормотал он и перекрестился. – Одеты, аки мужики. Али вы не жонки?
Аня растерянно посмотрела на меня. Во мне тут же поднял голову историк, поэтому я сделала шаг вперед и поклонилась так, как кланялись крестьянкам в начале века:
– Здрав буди, Ефим. Я Варвара. Мы не хотим зла. Просто хотим поговорить.
– Варвара, стало быть, – повторил он. – Доброе имя. Откудова будешь?
– Из Москвы, – ответила я чистую правду.
– Москва-белокаменна. – Он усмехнулся. – Далеко тебя занесло, Варвара. Ох, далеко.
Ефим чуть расслабился. Моя манера речи, видимо, показалась ему привычной.
– Говори, коли надобно, – разрешил он.
Я осторожно спросила:
– Ефим, как вы здесь оказались?
Мужчина тяжело вздохнул и начал рассказывать. Говорил он на деревенском наречии начала века, с характерной певучей интонацией так, что я с трудом разбирала слова, среди которых было много архаизмов и устаревших оборотов, но общий смысл уловила.
По его словам, вчера они пошли по грибы в лес. Погода была шикарная, ничего не предвещало беды. Внезапно небо заволокло черными тучами, и началась страшная гроза, какой Ефим не видел за всю свою жизнь. Ветер валил деревья, молнии сверкали, а гром гремел так, будто небо раскалывалось пополам. Они спрятались в пещере – той самой, где мы были сегодня. В этот момент громыхнуло так, что дети оглохли на время, а свет молнии был нестерпимый, будто солнце упало на землю.
А когда дождь утих, и они вышли наружу – мир изменился. Они не сразу это заметили: вроде тот же лес, то же небо, те же деревья, но дорога к деревне исчезла. Они искали ее весь день, но не нашли. Их окружала белая стена тумана. Ефим пытался пройти сквозь нее, но не смог. Вышел там же, где вошел.
Пришлось им соорудить навес и остаться на ночь. А теперь вот мы пришли.
Под конец рассказа Прасковья всхлипнула и отвернулась.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Эти люди застряли здесь больше ста лет назад. Для них прошел всего один день. Но они потеряли свою жизнь, свою деревню, своих родных. Потеряли все, что у них было.
Они просто существуют в одном дне снова и снова.
Дмитриев обвел глазами застывших в немом изумлении товарищей и негромко произнес: