Он стоял у перил и смотрел на гейзеры, вздымающиеся к небу. Пар окутывал его фигуру, делая её призрачной, нереальной. Он услышал её шаги и обернулся.
— Маленькая Ивасаки, — произнёс он, растягивая слова. — Или теперь уже не маленькая? И не Ивасаки? Скоро станешь Асука.
— Такахиро-сан, — ответила она, остановившись в нескольких шагах.
Он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное.
— Ты изменилась. Я помню, как ты дрожала, когда я проходил мимо. А теперь стоишь и смотришь на меня как равная. Даже не как равная. Как хозяйка.
— Я и есть хозяйка этого дома, — сказала она тихо. — Не по праву рождения. По праву выбора.
Он долго молчал, глядя на неё. Потом усмехнулся — криво, невесело, — и отвёл взгляд к гейзерам, что мерцали в темноте.
— Знаешь, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, словно доносился из-под толщи воды, — я скучал по тебе. Каждый день. Идиот, да? Ты была моей служанкой. Моей тенью. А я… я не мог выбросить тебя из головы. Ни на минуту.
Она молчала. Он повернулся и шагнул ближе — не вплотную, но достаточно, чтобы она почувствовала знакомый запах сандала и холод, исходящий от его кожи.
— Маленькая Ивасаки, — прошептал он. — Мой маленький пион. Ты спишь в его постели? Он согревает тебя ночами? Или он слишком занят своими бумагами, чтобы уделять тебе внимание?
— Это не твоё дело, — ответила она ровно.
— Может, и нет, — он склонил голову набок, и его улыбка стала шире, но в ней не было тепла. — Но если ты когда-нибудь замёрзнешь… если тебе станет одиноко… я рядом. Моя постель всегда готова. Я сумею согреть тебя лучше, чем он.
Юи смотрела на него, и внутри не было ни страха, ни гнева. Только странная, щемящая грусть. Он всё ещё не понимал. Всё ещё думал, что её можно завоевать словами, взглядами, обещаниями. Он не знал, что такое любовь.
— Такахиро-сан, — сказала она тихо, и её голос прозвучал мягче, чем раньше. — Вы опоздали. Я уже согрета. И это не изменится. Никогда.
Она повернулась и пошла прочь, оставив его стоять на мостках в одиночестве. Он смотрел ей вслед, и его лицо, освещённое мерцающим светом гейзеров, было непроницаемым. Но где-то в глубине его глаз медленно гас последний уголёк надежды.
Рэкка.
Рэкка вышел из кабинета позже, чем рассчитывал. Разговор с Масаюки затянулся: старик, довольный исходом переговоров, размяк и принялся обсуждать перспективы союза с таким воодушевлением, словно сам его придумал. Рэкка слушал вполуха, машинально кивал, а сам думал о Юи. Где она сейчас? Отдыхает? Гуляет у источников? Он хотел найти её, увидеть, убедиться, что она в порядке после долгого дня.
Он обошёл главный зал, заглянул в малую гостиную, прошёл по восточному крылу — пусто. Хару сказала, что госпожа вышла подышать. И тогда он пошёл к источникам.
Мостки, приподнятые над тёплой землёй, петляли между гейзерами, и пар окутывал их, размывая очертания. Он уже подходил к повороту, когда услышал голоса. Женский — спокойный, сдержанный. И мужской — знакомый до скрежета в зубах. Такахиро.
Рэкка замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Он не имел привычки подслушивать. Но что-то в голосе Такахиро заставило его насторожиться. Он отступил в тень старой сосны, чьи ветви спускались почти до земли, и замер. Отсюда было видно мостки и двух людей на них. Юи стояла спиной к нему, прямая и спокойная. Такахиро — напротив.