Он слушал. Слышал, как Такахиро говорил о скуке, о том, что помнил её каждый день. И о постели — своей постели, которую предлагал согреть. У Рэкки внутри всё сжалось. Не от ярости — от чего-то более острого. Ревность полоснула его, как лезвие, и он почувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки. Ему хотелось выйти из тени, схватить Такахиро за ворот и объяснить — коротко, по-мужски, — что Юи не его. Никогда не была. Никогда не будет. Но что-то удержало его на месте.
А потом — «Я уже согрета. И это не изменится. Никогда».
Ревность отступила так же внезапно, как появилась. На смену ей пришло что-то другое. Гордость. Не за себя — за неё. Она не дрогнула. Не испугалась. Не дала ему ни единого шанса.
Он увидел, как она повернулась и пошла прочь. Шаги её были лёгкими, почти бесшумными. Такахиро остался стоять на мостках, и в свете гейзеров его лицо казалось маской, с которой медленно сползает последняя надежда.
Рэкка дождался, пока Такахиро уйдёт, и только тогда вышел из-за сосны. Он не стал догонять Юи. Она справилась сама. И от мысли, что она выбрала его — снова, в который раз, — на душе стало тепло и покойно.
Он вернулся в особняк, нашёл её в гостиной и, ничего не сказав о том, что видел, просто взял её за руку и поцеловал в висок.
— Что-то случилось? — спросила она.
— Нет, — ответил он. — Просто я тебя люблю.
Она улыбнулась и сжала его пальцы в ответ. Ей не нужно было знать, что он видел. Ей достаточно было знать, что он рядом.
После ужина гости разошлись по своим покоям. А пока — ночь опустилась на Долину Дракона, и гейзеры, как всегда, мерцали в темноте, словно колонны живого света.
Юи стояла у окна в своей спальне, когда дверь отворилась и вошёл Рэкка. Без стука. Без церемоний. Просто вошёл — как человек, который имеет на это право.
— Ты сегодня была великолепна, — сказал он, обнимая её сзади. — Я горжусь тобой.
— Мы справились, — ответила она, прижимаясь спиной к его груди. — Вместе. — Она помолчала, а потом тихо, почти шёпотом, добавила: — Ты останешься со мной сегодня ночью?
Он замер. Его руки, лежавшие на её талии, чуть дрогнули.
— Ты хочешь этого?
— Да, — призналась она. — я хочу, чтобы ты был рядом. Не хочу спать одна. Особенно сегодня.
Он развернул её к себе лицом и заглянул в глаза. В них не было ни тени сомнения.
— Тогда я останусь.
Он поцеловал её — нежно, почти целомудренно, — и начал медленно распускать её оби. Ткань за тканью, слой за слоем. Его пальцы двигались неторопливо, с благоговейной осторожностью, и каждое прикосновение было похоже на вопрос, на который она отвечала — губами, дыханием, едва заметным движением навстречу.
Сначала упало верхнее кимоно из молочного газа, расшитое серебряными сосновыми ветками. Потом алое, цвета «ака-кин», сползло с плеч и легло на пол огненной лужей. И тогда он увидел то, что было под ним.
Это была не простая нательная рубашка, не скромный нагадзюбан, к которым он привык. Это была сорочка — тончайшая, белоснежная, из шёлка, что мерцал в свете лампы, как лунная дорожка на воде. По глубокому вырезу, по бретелькам, по подолу вилось кружево — настоящее французское кружево, воздушное, невесомое, с узором из крошечных цветов и листьев, что, казалось, сейчас растает от одного прикосновения. Сквозь прозрачную ткань просвечивало её тело — плечи, грудь, талия, — и это было откровеннее, чем полная нагота. Это было обещание.