Юи поклонилась и вышла.
Купальня находилась в восточном крыле особняка — самая тёплая и влажная комната во всём доме. Господин Масаюки, верный своей философии «Вода должна течь везде», устроил её над горячим источником, который бил прямо из-под земли. Вода в нём была насыщена минералами и пахла не серой, как в обычных онсэнах, а чем-то сладковатым — говорят, из-за особой глины, через которую она проходила. Юи иногда думала, что именно эта глина — единственная частица Земли, которую признавали в доме Асура, да и то лишь потому, что она делала воду «вкусной».
Она вошла в купальню и сразу почувствовала, как влажный воздух оседает на коже, на волосах, на ресницах. Здесь всегда было сумеречно — свет проходил сквозь витражи, которые госпожа Асура заказала в Киото по европейской моде: синие и бирюзовые стёкла, собранные в узор «волна и луна». Солнечные лучи, преломляясь, падали на поверхность воды цветными бликами, и казалось, что плаваешь внутри драгоценного камня.
Юи опустилась на колени у края бассейна — пол здесь был выложен мелкой галькой, отшлифованной водой до блеска, и камни больно впивались в колени даже через ткань кимоно. Она зачерпнула воду деревянным ведёрком и вылила на каменный бортик, смывая пыль, накопившуюся за ночь. Потом ещё раз. И ещё.
Ритуал очищения ванны был долгим. Нужно было ополоснуть края, протереть их чистой тканью, проверить температуру воды — Саэ любила её тёплой, почти прохладной, «чтобы кожа дышала». Юи опустила руку по локоть и замерла, считая про себя. Вода обняла её пальцы, запястье, предплечье — мягко, ласково, как живое существо. В доме Асура вода была везде, и она умела притворяться доброй.
Но Юи знала: эта ласка — обман. Вода забирает тепло. Вода размывает берега. Вода точит камень, капля за каплей, год за годом, пока от него не останется только песок. Так она унесла её мать — не сразу, а медленно, сыростью, кашлем по ночам, холодом, который проникал в кости и не уходил никогда.
Юи отдёрнула руку. Температура была в самый раз.
Она достала из плетёной корзины, стоявшей в углу, горсть сушёных лепестков хризантем — белых, кремовых и нежно-жёлтых. Лепестки были лёгкими, почти невесомыми, и пахли осенью, мёдом и чуть-чуть — травяной горечью. Юи поднесла их к лицу, вдохнула и на мгновение закрыла глаза.
Осень. Сухая трава. Земля, прогретая солнцем, но уже отдающая тепло.
Это был единственный запах в доме Асура, который напоминал ей о доме. Не о том доме, где она жила сейчас, а о настоящем — о поместье Ивасаки, где осенью в саду цвели хризантемы, и мать срезала их и ставила в вазы по всему дому.
Она раскрыла ладонь и медленно, по одному, стала опускать лепестки на воду. Они падали, касались поверхности, расправлялись, впитывая влагу, и начинали свой медленный танец. Течения, невидимые глазу, подхватывали их и несли по кругу — белые за кремовыми, кремовые за жёлтыми. Они сталкивались, расходились, снова сближались, словно исполняли какой-то древний ритуал, понятный только им.
Юи смотрела на них и думала о том, что сама она — как эти лепестки. Её бросили в чужую воду, и теперь она плывёт, подчиняясь течениям, которые не может изменить. Куда вынесет — неизвестно. Может, к берегу. Может, на дно.