Позволить ему касаться меня.
Улыбаться, когда он причиняет боль.
Притворяться влюблённой в человека, который всю жизнь доказывал, что я ему чужая.
И сделать это так хорошо, чтобы поверила единственная женщина, ради которой я согласилась на эту пытку.
— Я поняла, — выговорила я. Губы не слушались. — Буду изображать любовь.
Астар наклонился ещё ближе. Его дыхание коснулось моего лица.
— Не изображать, Эва. Для них ты должна её чувствовать. Приказ ясен?
Я заставила себя кивнуть.
В его глазах вспыхнуло удовлетворение, слишком тёмное для человека, который всего лишь добился согласия на спектакль.
— Тогда проверим, насколько ты убедительна.
Ладонь Астара переместилась с моего запястья на затылок. Я успела увидеть, как его взгляд опустился к моим губам, и понять, что он не собирается ждать ни Астрею, ни герцога.
— Нет, — прошептала я, упираясь руками в его грудь. — Не надо!
И в этот момент в дверь постучали. Астар резко повернул голову к двери, ругаясь сквозь зубы. Он направился к двери и повернул ключ.
— Госпожа Астрея вызывала доктора. Он прибыл. И желает немедленно осмотреть пациентку, — послышался голос дворецкого и чье-то покашливание в коридоре.
Глава 67
Доктор вошёл в спальню, и Астар наконец отступил от кровати. Всего на шаг — достаточно, чтобы посторонний мужчина не застал его ладонь на моём затылке, но недостаточно, чтобы я перестала чувствовать исходящее от него тепло.
Губы всё ещё покалывало от понимания, что ещё несколько секунд — и он действительно поцеловал бы меня. Не для Гидеона. Не для Астреи. Здесь, в запертой комнате, где никого не требовалось убеждать в нашей любви.
И тут я вспомнила слова о проверке. Мои кулаки сжались, сминая одеяло.
Доктор поставил потёртый саквояж на кресло и посмотрел сначала на моё пылающее лицо, затем на Астара. Очки на тонком носу едва заметно дрогнули.
— Госпожа Астрея сказала, что юная леди едва не лишилась чувств, — произнёс он, устраиваясь возле кровати. — Но, судя по цвету лица, кровообращение у пациентки превосходное.
Я натянула одеяло до подбородка. Астар не улыбнулся, однако на его щеке обозначилась тень ямочки.
Доктор взял меня за руку, отыскивая пульс. Его пальцы были прохладными и осторожными — совсем не похожими на те, что недавно сжимали меня, не замечая сопротивления. Я невольно дёрнулась, когда он поднял рукав ночной сорочки.
На запястье проступали тёмные следы. Четыре багровеющих пятна с одной стороны и одно — с другой. Отпечаток ладони Астара. Настолько явный, что никаким падением его уже нельзя было объяснить.
Доктор перестал считать удары пульса. Осторожно провёл возле одного из синяков и поднял взгляд на Астара.
— Вы знаете, кто оставил эти следы? — В его голосе исчезла рассеянная учтивость.
Астар даже не посмотрел на мою руку, а потом произнес:
— Я.
Он не стал прятаться за ложью. Не придумал обморок или мою неловкость. Не попытался переложить вину на меня. И всё же в признании не было раскаяния. Астар назвал себя так же, как назвал бы орудие, пробившее стену: точно, спокойно и без намерения от него отказаться.