— То есть ты уходишь после того, как я упал? — Максим смотрит на застёгнутую куртку.
— Я остаюсь твоим человеком. Сиделкой на круглые сутки не становлюсь. Ты просил не уходить до пробуждения — я не ушла. Теперь ты бодрствуешь и умеешь нажимать кнопку.
Он злится. Хорошо. Злость хотя бы направлена на меня, а не в неподвижную ступню. Я целую его в висок, передаю медсестре время моего возвращения и еду на станцию.
На следующий день он договаривается с санитаром о дополнительной тренировке. Через три дня пробует пересесть без страховки и едва не соскальзывает. На пятый просит заменить реабилитолога, потому что она «тормозит программу». Женщина выслушивает жалобу, кладёт перед ним план на шесть недель и предлагает выбрать другого специалиста, если тот подпишет ускорение. Никто не подписывает.
В тот вечер Максим прячет обезболивающее в тумбочку, чтобы показатели перед занятием выглядели лучше. Я нахожу таблетки, когда ищу зарядку. Не устраиваю допрос и не отдаю их медсестре молча. Кладу блистер перед ним и спрашиваю, хочет ли он сам рассказать врачу или мне сделать это при нём. Максим злится, называет приём пропущенным случайно, потом замечает на фольге три нетронутые ячейки подряд.
— Если снова будешь подделывать собственное состояние, я уйду домой до утра, — предупреждаю я. — Любить тебя не означает помогать тебе ломать спину второй раз.
Он сообщает о пропусках сам. Реабилитолог меняет время занятий и добавляет консультацию по контролю боли. Извинения Максим выговаривает только на следующий день, зато больше таблетки не прячет.
Я не проверяю его упражнения по видео и не приезжаю между каждым вызовом. Вечером слушаю отчёт специалиста, потом спрашиваю Максима, как прошёл день. Первые разы он отвечает «нормально». Я жду. Постепенно появляются настоящие слова: свело левую икру, правое колено отозвалось жжением, страшно закрывать глаза при подъёме.
На шестой день врач прикладывает к ноге холодную пробирку. Максим дважды путает её с тёплой, зато на бедре угадывает. Через неделю отличает сильное нажатие у колена. Когда карандаш касается стопы, отвечает наугад и сердится, если я замечаю. Врач записывает каждую несовершенную реакцию и говорит: с опорой ходить, вероятно, сможет; каким окажется предел, покажут месяцы.
Кухонный календарь мы показываем ему по видео. Я вписываю смены, Тамара — Сонину школу. Для больницы дочь завела значки: ступенька означает занятие, серая ступенька — занятие, на котором ничего не вышло. Максим требует серые стирать. Соня отказывается: они тоже считаются, раз он устал.
К концу второй недели ему разрешают несколько шагов с полной страховкой. Реабилитолог приносит каталог тростей для следующего этапа. Максим выбирает самую неприметную — чёрную складную — и, получив её, прячет в шкаф между халатом и пакетом с яблоками.
— Почему? — спрашиваю я.
— Она видела меня в форме.
— И под мостом видела на фотографиях, — напоминаю я.
— Там я её вынес.
Он не хвастается. Просто для фотографии из пожара у него есть понятное место: пострадавший герой после работы. Мужчина, которому дочь подаёт трость до начала дня, в этот образ не помещается.