Отрываюсь.
— Есть хочешь?
— Немного.
— Я приготовлю.
— Ты? — Наташа приподнимает бровь. Второй раз за утро. Мне нравится, как она это делает.
— А что? Я умею. Яичница, тосты, кофе. Лежи, я скоро.
Встаю, натягиваю шорты, иду на кухню, открываю холодильник: яйца, молоко, масло. Хлеб в хлебнице. Кофе в лоток кофемашины. Начинаю готовить и чувствую себя полным идиотом. Потому что я никогда не готовил завтрак женщине. Никогда. А тут стою, взбиваю яйца и думаю: «Ей понравится? Не пересолил? Может, ещё сок? У меня нет сока. Чёрт».
Наташа входит на кухню через десять минут. В моей футболке. Старой, с логотипом UFC. Она висит на ней как платье — до середины бедра. Я замираю с лопаткой в руке.
Она в моей футболке. В моём доме. После нашей ночи. И вид у неё — сонный, растрёпанный, домашний. Мой.
— Что? — она смотрит на меня невинно и словно нарочно хлопает глазками.
— Тебе идёт.
— Футболка?
— Ты в моей футболке, — я ставлю лопатку, подхожу к ней и кладу руки на талию. — Это самое сексуальное, что я видел в жизни.
— Ты просто голодный.
— Я голодный. Но не в этом смысле.
Она смеётся. Утыкается лбом в моё плечо. Я обнимаю её. Держу. Моя женщина.
Завтракаем. Яичница кривоватая, тосты чуть подгорели. Она ест и говорит «вкусно». Я верю.
— Какие у тебя на сегодня планы? — спрашиваю я.
Она чуть запинается. Ложка замирает на полпути.
— У меня… несколько вызовов.
— Врушка.
— Что?
— Врушка, — повторяю я. — Я спрашивал у Михалыча. Ты сейчас только мой физиотерапевт и массажист. По контракту. Других пациентов нет.
Она краснеет. Отводит взгляд. Я вижу, как румянец ползёт по щекам — тот самый, который я обожаю.
— Я не хотела, чтобы ты думал…
— Чтобы я думал что? — Я наклоняюсь ближе. — Что ты свободна? Что ты можешь остаться?
— Это не профессионально.
— К чёрту профессиональность, Наташ. Ты осталась вчера. Останься сегодня. Останься на весь день.
— У меня правда есть дела…
— Какие?
Она молчит. Смотрит на меня. Я вижу, как внутри неё борются две Наташи: та, что хочет остаться, и та, что помнит про рамки. Первая побеждает. Но и вторая не сдаётся.
— Хорошо. На день. Но только до вечера.
— До вечера, а там посмотрим.
Она качает головой. Но улыбается.
После завтрака Наташа моет посуду. Я подхожу сзади. Обнимаю. Прижимаюсь к её спине. Вдыхаю запах — её шампунь, моя футболка, она сама. Она замирает.
— Илья…
— Что?
— У меня тут посуда.
— Подождёт.
Я целую её в шею. В то самое место, где бьётся венка. Она вздыхает. Откидывает голову мне на плечо. Мои руки скользят по её талии, по бёдрам. Футболка задирается.
— Ну дай мне хотя бы домыть, — шепчет она, голос уже не ровный, дрожит.
— К чёрту эту посуду. Я тебя хочу. Я всегда тебя хотел. Ты даже не представляешь, как сильно.
— Представляю, — Наташка поворачивается ко мне. Смотрит снизу вверх. Глаза тёмные, затуманенные. — Я тоже.
И это «я тоже» — не про любовь. Она ещё не готова сказать это. Но я слышу то, что она не говорит. Слышу в её дыхании. В её пальцах, которые ложатся на мою грудь. В её губах, которые приоткрываются навстречу.
Я подхватываю её на руки. Она ойкает.