Я не настаивал. Сам когда-то приехал в полк с таким запасом недоговорённого, что им можно было снабдить всю роту. Для начала достаточно, если Семён не потеряет дорожные вещи и скажет, когда у него что-нибудь заболит. Судя по Климову, второе требование здесь стоило объявлять отдельно. Прошло всего полдня, а мы уже чинили сани и убеждали человека, что собственная нога ему всё-таки нужна. Я подумал о числе дней впереди и решил пока его не считать.
Первую неделю ехали с переменным успехом. На одной станции лошади находились сразу, и служитель даже понимал нашу бумагу с первого прочтения. На другой бумагу изучали все, кому не лень, но лошадей от этого не прибавлялось, и нам оставалось ждать — на лавке, у ворот или возле канцелярии, пока нужный человек наконец не обратит на нас внимание. Зимний тракт пока держал. На открытых местах ветер сметал рыхлый снег до твёрдой корки, полозья шли легко. Между елями снег лежал глубже; там приходилось слезать, когда лошадь уставала тащить груз на подъём. С ветвей сыпалась колючая пыль, забивалась за ворот. К вечеру рукавицы дубели, и развязать дорожный узел становилось отдельной работой.
Ночлег порой удавалось узнать по запаху ещё из сеней: кислый хлеб, овчина, мокрые портянки и дым. Я выбирал Рудневу место поближе к печи. Он ложился, через полчаса вздыхал, ворочался и сообщал, что здесь можно свариться. Переносили подстилку дальше — начинало дуть. Подтыкал ему шинель, приносил нагретый кирпич, просил Семёна не греметь котелком. Всё равно что-нибудь оказывалось не так.
Однажды я поймал себя на злой мысли, что Руднев ведёт себя как старый дед: кряхтит, жалуется и сам не знает, чего ему надо. Тут же пришлось признать, что старым он и был. В прежней жизни я бы над этим определением возмутился: человеку всего за пятьдесят. Но здесь были многие годы службы, холодный пол вместо постели и дорога, которой не видно конца. Утром Алексей Матвеевич сперва ставил ноги на пол и сидел неподвижно. Потом опирался ладонью на лавку, вставал, дожидался, пока спина позволит распрямиться. Я всё это видел. Просто очень не хотел складывать вместе. К счастью, вслух я этого ни разу не сказал, хотя по моему лицу он наверняка успел многое прочитать.
Я перестал спрашивать, удобно ли ему. Подкладывал под бок свёрнутую попону, прежде чем он успевал лечь, оставлял кружку там, где можно дотянуться, не поднимаясь. Иногда помогало. Иногда он всё равно полночи не спал, и я лежал рядом, слушал его осторожные движения и не знал, что ещё сделать. Чем сильнее я старался помочь, тем яснее чувствовал собственную бесполезность; раздражение росло, главным образом на себя, но почему-то доставалось ближайшему узлу, который никак не желал развязываться.
За одним из уездных городов дорога свернула между перелесками: слева тянулось открытое поле, а справа под снегом скрывалась придорожная канава. Передние подводы спустились в ложбину благополучно. Последняя, с нашим лекарским сундуком, взяла чуть в сторону. Я услышал треск и обернулся. Под лошадью провалилась корка, передние ноги ушли в снег. Она дёрнулась, оглобля стукнулась о ствол, и сани легли набок. Семёна выбросило вперёд; сундук скользнул за ним и тяжело ухнул в сугроб. Пока я добежал, Кочетов уже вскочил и тянул оглоблю на себя. Лошадь билась, хрипела, пыталась встать. Возница держался за висок. Кровь стекала ему между пальцев.