У одних был караул, другие ушли за припасами. Кто оказался рядом, подошёл проститься. Арсеньев пожал мне руку, напомнил, куда слать первое письмо, и задержался возле Руднева, договаривая что-то своё. Тимофей поправил попону под ящиком, проверил крепление на оглобле. Вещи я пересчитал ещё раз. Потом возница тронул вожжи, и мы поехали. Получалось, что очередной винтик просто переставили в другую часть машины, а на прежнем месте ничего даже не остановилось: за воротами кто-то окликнул Тимофея, и он обернулся на голос.
Я смотрел назад, пока поворот не закрыл двор. Когда уже нельзя было различить лица, Тимофей поднял руку. Я ответил и отвернулся. Хотелось остановить сани, сказать, что забыл что-нибудь важное, и ещё раз пройти через эти ворота. Всё важное я всё-таки взял с собой, а то, что осталось там, не имело отношения к забытому свёртку, как бы мне ни хотелось думать иначе. Мне вспомнилось, что дорога в тысячу ли начинается с первого шага. Китайцам хорошо: у них хотя бы расстояние заранее названо, а мне оставалось только гадать, сколько таких шагов придётся сделать до Омска. Я поджал ноги, чтобы не мешать вознице, и попробовал думать о следующей ночёвке.
* * *
К полудню каждый нашёл себе занятие: от долгого сидения замерзали ноги, разговоры закончились, и смотреть на ровную белую обочину уже никому не хотелось. Семён Кочетов начал перекладывать вещи, которые мы только что уложили. Я попросил его оставить хоть что-нибудь в покое. Руднев искал очки, а рядовой Павел Савельевич Климов прислушивался к скрипу саней с таким вниманием, будто те сообщали ему новости. На остановке он слез, достал из поклажи гвоздь и принялся поправлять расшатанный крепёж. Возница подал ему топор и подержал железную скобу, пока Павел забивал гвоздь обухом. Закончив, Климов попробовал влезть обратно и остановился, обхватив колено обеими руками. Руднев тут же забыл про очки и потребовал:
— Ногу покажи.
— Ничего, ваше благородие. Затекла.
— У тебя третий раз за утро затекает.
Климов с необыкновенным интересом посмотрел на лошадь.
— На линию собрался? — продолжил лекарь. — С ногой рассчитываешь доехать или мне уже сейчас начинать готовиться?
— Да будет вам, Алексей Матвеевич.
— Вот и мне кажется, что хватит. Садись.
О клятве Гиппократа Руднев не вспомнил ни словом; по его лицу было видно, что об обязанностях больного он сейчас расскажет охотнее, чем об обязанностях врача. Климов сдался. Семён держал край полушубка, заслоняя их от ветра, я искал чистую тряпицу в том самом свёртке, который велел не трогать. Кочетов молча подал её и, к его чести, даже не посмотрел на меня.
Пока лекарь возился с повязкой, я разглядывал своих спутников. У Семёна были оттопыренные уши и совсем ещё молодая шея, красная над воротом. Слушал он так внимательно, что хотелось заранее предупреждать: это я просто сказал, записывать не нужно. Парень умел писать и надеялся, что на новом месте ему найдётся дело получше прежнего. Что именно было плохо на прежнем, мы пока не выяснили. На вопросы он отвечал охотно, а потом оказывалось, что ничего не сообщил.