Тимофей засмеялся, а я посмотрел на него с благодарностью: теперь хоть было кому подержать крышку, пока я искал конец верёвки. Когда поклажу начали выносить, я вернулся в нашу комнату за приказом и последними вещами. Бумага лежала на столе. Я снова пробежал её глазами, хотя за вчерашний вечер успел запомнить почти наизусть. Рудневу предписывалось явиться в Омск, мне — сопровождать людей и имущество, а по прибытии поступить в распоряжение местного начальства. Вместе с нами отправляли нескольких нижних чинов после лечения. Людей я толком не знал; о том, кто ждёт нас в Омске, знал ещё меньше.
Пока мы хлопотали о переводе, я представлял себе совсем другое: в Омске у нас появится место для работы и время разобраться с тем, что живёт у меня внутри, а потом мы попробуем помочь Алексею Матвеевичу. Теперь же требовалось довезти самого лекаря, его библиотеку, сундук с препаратами и солдат, у которых после госпиталя далеко не всё пришло в порядок; накормить их, разместить, ничего не потерять и самому по дороге не свихнуться. Хорошо хоть за погоду меня не назначили ответственным.
Я выглянул в окно и увидел, что сани стоят возле ворот, а между ними и домом за ночь намело столько снега, что Кочетов, тащивший первый свёрток, уже развернулся обратно. С этого и пришлось начать: я распахнул створку, поманил возницу и показал на расчищенное место у крыльца. Тот замотал головой, ткнул кнутом куда-то под ноги лошади и принялся объяснять, почему подъехать никак нельзя. Сквозь ветер я разобрал только «тут хорошо». Ему, может, и хорошо, а нам с сундуком что, по горло в снегу барахтаться? Я показал на крыльцо ещё раз. Для убедительности прибавил кулак, потом всё-таки вышел и спросил, что именно мешает. Оказалось, он боялся не развернуться с гружёными санями.
— Развернуться поможем. Подъезжай.
Он ещё поворчал, но лошадь повернул. Словами я добился бы того же, только кулак почему-то вспомнился первым. Оставалось надеяться, что наше знакомство на этом не исчерпывается. Кочетову я велел следить за вынесенными вещами, а сам принял у двери тяжёлый сундук. После второй ходки мне стало жарко, мороз щипал потное лицо, из-под шапки лезли волосы, и всё это время Руднев спрашивал, куда положили футляр, который в конце концов обнаружился у него под мышкой. Одеваться и ехать уже можно было, но я снова зашёл в комнату: поправил узел, заглянул под кровать, снял со стены чужую рубаху и тут же повесил обратно. Её хозяина отправили из полка неделю назад, а я даже не помнил, кому обещал передать эту тряпку.
Тимофей молча подал мне шинель, и, пока я застёгивал её, сказал:
— Мариля не придёт.
Я перестал возиться с ремнём и посмотрел на него.
— Она с тобой уже простилась. Сказала, ещё раз не станет. Да у неё стирка.
— Я не за тем тут хожу.
— Ну, я просто говорю.
Он отвёл глаза. На рукаве, выглядывавшем из-под распахнутой шинели, темнела свежая заплата. Мелкие косые стежки я узнал сразу. Мариля шила аккуратно, только в последнем уголке обычно торопилась и захватывала больше ткани. Мне она тоже чинила бельё; я однажды поддразнил её этим уголком и получил совет зашить следующий самому.