В этот короткий миг в голове Сунь Укуна с грохотом прорвало плотину. Память возвращалась лавиной, ослепляя яркими вспышками. Он вспомнил абсолютно все.
Вспомнил свое появление в ее скромной квартире. Вспомнил, как они вместе искали ей достойных женихов, пока он исподтишка строил им каверзные пакости, сгорая от тайной ревности. В памяти отчетливо воскрес тот их первый, хмельной и безумный поцелуй, оставивший на губах терпкий вкус яблок.
“Кисло же”, — тогда его брови поползли к переносице, а уголки губ недовольно опустились вниз.
И тут Женька, перегнувшись через боковину кресла, вдруг прикоснулась к этим губам своими губами:
“А теперь — сладко?”
Но Сунь Укун удивленно и невинно хлопал своими карамельно-карими глазами и молчал. И стоило только Женьке, решив ретироваться на свое собственное кресло от греха подальше, отстраниться, как мужчина выдохнул: “Сладко…” — и притянул ее за шею к себе. А потом его губы впились в ее губы.
Воспоминания сменяли друг друга с бешеной скоростью. Их первая ночь, полная оглушительной нежности. Их последняя новогодняя ночь, похожая на горькое прощание под грохот праздничных салютов. Приезд в Россию, его мучительная, непонятная для самого себя холодность из-за амнезии, и эта непреодолимая, дикая, магнетическая страсть к маленькой русской девушке, которую его тело помнило даже тогда, когда разум стер все имена.
Он пожертвовал бессмертием ради нее. И теперь, став простым человеком, он наконец-то вернулся домой.
— Ты… все вспомнил? — ахнула Женя, боясь даже дышать, чтобы этот хрупкий хрустальный миг не раскололся на мелкие осколки.
— Все. До единой мельчайшей детали, — ответил Укун.
Его голос звучал твердо, уверенно и на чистейшем, безупречном русском языке — без того ломаного, чужого акцента, с которым он переступил порог дачного участка несколько минут назад. Вместе с памятью к нему вернулось и совершенное владение языком его любимой женщины. Он криво, по-мальчишески улыбнулся — той самой знакомой, нагловатой улыбкой, по которой она так безумно скучала все эти долгие, серые месяцы.
— Я не верю! Господи, я не верю! — Женька всхлипнула и со всего размаху кинулась к нему на шею.
Укун среагировал мгновенно. Он легко, одним движением подхватил ее на руки, оторвав от земли, и крепко прижал к себе. Он закружил ее среди цветущих деревьев, и его плечи мелко дрожали — то ли от безмолвного смеха, то ли от подступивших слез облегчения. Больше не было никаких границ, никаких языковых барьеров, никакой амнезии и пугающего будущего. Они снова были единым целым.
Вокруг них продолжалось настоящее безумие природы. Крупные, пушистые хлопья майского снега падали все гуще, укрывая белоснежным покрывалом изумрудную траву и цветущие ветви янтарки. Это было так абсурдно, так неправильно для теплого мая, но так идеально подходило для их личного, сумасшедшего чуда.
Женя откинула голову назад, заставляя его остановиться. На ее ресницах таяли белые крупинки, а на губах играла самая счастливая улыбка за весь этот долгий год. Она подняла ладошку к хмурому небу, ловя летящие хлопья, и вдруг звонко, заливисто засмеялась: