С того дня Женя словно заново ожила. Ей вдруг отчаянно захотелось написать новую главу своей книги, затем съесть самое приторное пирожное в кондитерской за углом, а после до темноты бродить по парку. Она сама не понимала, что с ней произошло. Будто кто-то настежь распахнул окно в душной, запертой комнате и впустил внутрь прохладный свежий воздух.
Женька все чаще улыбалась, и мама, конечно же, заметила это первой.
— Ну вот, совсем другое дело, — удовлетворенно хмыкнула Татьяна Ивановна однажды за завтраком.
— Что другое? — не поняла Женя.
— Глаза.
— Опять мои глаза? — Женька насторожилась.
— Да. Теперь они снова живые. Сияют.
Через несколько недель Татьяна Ивановна наконец-то собралась уезжать. Точнее, возвращаться к папе. Теперь некому будет строго проверять, пообедала ли дочь, выпила ли таблетки и не вздумала ли снова в одиночку переставлять мебель.
— Женя, если что — сразу звони, — наставляла мама, застегивая сумку.
— Мам, ты говоришь мне это уже шестой раз за утро.
— Потому что в предыдущие пять раз ты просто кивала.
— Я взрослая, самостоятельная девушка!
Татьяна Ивановна выразительно посмотрела на дочь поверх очков.
— Мам!
— Что «мам»? Взрослая девушка на днях полчаса искала телефон, пока разговаривала по нему со мной.
— Это была досадная случайность.
— А пульт в холодильнике? Тоже случайность?
— Это вообще было сто лет назад!
— Неделю назад, Женя.
— У тебя слишком хорошая память на мои позоры, — буркнула Женька, но тут же весело крутанулась перед зеркалом в новом платье — летящем, белоснежном, с пышными рукавами-фонариками. — Мы с Лизкой идем в кафе! Ну, смотри!
— Смотрю-смотрю.
— Ну и?
— Красивое платье, тебе очень идет.
— И все? Мам, я в нем уже не похожа на сухую тростиночку! Наконец-то!
Татьяна Ивановна смерила дочь строгим, но любящим взглядом, оценивая округлившиеся плечи.
— Ладно. Сдаюсь. Уже не похожа.
— Вот!
— Но кормить тебя все равно надо лучше. И звони!
— Мама! — простонала Женька.
Они обе дружно рассмеялись. Татьяна Ивановна крепко обняла дочь на прощание и все-таки уехала.
* * *
Удивительное дело, но писалось поразительно легко. Если раньше Женька могла часами гипнотизировать пустой лист, без конца перечитывая и безжалостно удаляя старые главы, то теперь все изменилось. На прежней истории, которую она безуспешно мучила месяцами, был поставлен жирный крест.
Новая книга про обычную девушку и Сунь Укуна полилась сама.
Женя садилась за компьютер ранним утром, а приходила в себя, только когда обнаруживала, что за окном уже сгустились вечерние сумерки. Строчки ложились на экран послушно и плавно, будто кто-то невидимый диктовал ей каждое слово. Она планировала написать что-то отвлеченное, совершенно другую историю, но невидимые нити все равно упрямо вели ее назад, к нему. К мужчине с янтарно-карамельными глазами. К его невыносимым, язвительным замечаниям. К его вечной привычке совать нос не в свое дело. К его ухмылке.
Особенно — к этой ухмылке, за которой он так неумело прятал собственную боль.
В конце концов Женька сдалась. Она просто отпустила вожжи и позволила героям на страницах делать все, что им вздумается. И книга тут же полетела вперед.