Я приоткрыл мой человеческий рот. И, к своему ужасу, едва не засмеялся. Неправильно. Не гуманно! Но это было смешно.
Жорик наконец поднялся на все четыре лапы. Он шатнулся. Постоял. Потом попытался что-то сказать. Из его рта вырвалось тоненькое:
— Иии-пип-ши.
Я замер. Жорик тоже. Он с ужасом посмотрел на свои лапы. Милые-милые! С коготками и подушечками.
— Ип? — снова раздалось из клетки.
Затем Жорик начал колотить по прутьям. Сначала одной лапкой. Потом двумя. Он пытался открыть дверцу, но лапки соскальзывали. Падал. Вставал. Снова колотил. Вцепился в прутья зубами, и начал отчаянно сотрясать клетку. Он мне так все резцы искалечит!
Я знал это чувство. Но сейчас у меня было явное преимущество. Тело человека. У меня были руки. Неуклюжие, но способные хватать и открывать. Подошёл, ноги дрожали. Я схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Жорик в клетке поднял голову. Его глаза расширились от изумления и узнавания. Он узнал меня.
— Ши-ип-пип, — выдал он. И в этом «пип» я услышал целую фразу. Что-то вроде: «Ты! Это ты! Что ты сделал?!»
Я покачал человеческой головой. Тяжёлая. Я еще не умел ею управлять.
— Ничего не делал, — горько ответил я. Это был голос Жорика. — Ты сам…
Не договорил. Жорик снова заколотил по прутьям. Его глаза горели злостью и отчаянием. Но из его пасти вырывалось только:
— Шип! Ип-пип-шип!
Я открыл клетку. Жорик рванулся вперёд — и тут же рухнул на пол. Лапки подкосились. Он лежал на боку, глядя на меня с укором. Потому что лапки кролика, это тебе не кошачьи лапищи. Уметь надо! Прыгать!
Я смотрел на него сверху вниз. Впервые в жизни я был выше Жорика. А он лежал у моих ног. Но радости это не приносило. Потому что я был в его теле. А он — в моём. И мы оба были беспомощны и несчастны.
Я оставил Жорика на полу и поплелся на кухню. Каждый шаг был пыткой. Сначала я держался за стену. Потом за дверной косяк. Затем за стол. Дошёл до середины кухни и остановился.
Здесь царил бардак.
Гора немытой посуды в раковине. Крошки на столе. Пустые банки. Грязные кружки с засохшим кофе. Запах кислого кофе, застарелой грязи и какой-то непонятной человеческой безалаберности.
Я замер. Мой нос — нет, мой новый, человеческий нос — дёрнулся. Я не мог дышать этим воздухом. Это было невыносимо.
А скоро должны прийти девочки.Девочки! И их мать! Жена Жорика! Эээ, моя жена?!
Я мгновенно залился холодным потом. Надо было что-то делать. Немедленно!
«Это не дом, а помойка. Я не хочу жить в таком аду. Такое ни один аристократ не вынесет. Я должен привести все в порядок. Сейчас же!
Я не знал, откуда взялись силы. Мои кроличьи инстинкты взяли верх над человеческой ленью. Я схватил грязную тарелку, поднёс к раковине и открыл кран. Полилась вода. Я вздрогнул. Кролики не любят воду. Но такова моя судьба. Я человек. И должен мыть посуду.
Мыл с отвращением. Плакал в душе. Каждая тарелка была покрыта засохшей едой. Я тёр их губкой и чувствовал, как по моему новому человеческому телу пробегает дрожь. Это было неправильно. Я создан для чистоты и комфорта. А не для мерзости этого быта. Но грязь была кругом, и я не мог смотреть на неё.