— Могу и сам добежать, — сказал я ей мысленно. — Я же кролик. Умею бегать.
Но она не слышала. И это было правильно. Люди не должны слышать кроличьих мыслей. Иначе они перестанут быть людьми. И начнут вести себя как кролики. А это, доложу я вам, катастрофа.
Мы поднялись на четвёртый этаж. Жорик достал ключи. Попал в замок с третьей попытки.
— Ты как после операции, — усмехнулась Маруся.
— Я и был на операции, — ответил он. — На самой странной в своей жизни. Операции—трансформации.
Мы вошли домой.
Квартира встретила нас запахом вчерашнего ужина, Марусиными духами и чем-то ещё. Тем самым, что бывает только в доме, где живут любящие друг друга люди. Уютом. И добротой.
Все начали снимать мокрую одежду. Жорик стащил с себя футболку и бросил её на пол. Маруся подняла и повесила на сушилку. Алина сбросила кроссовки — один улетел в прихожую, второй — в кухню. Арина поставила свои аккуратно.
— Почему ты всегда так? — вздохнула Маруся.
— Потому что я снова человек, — ответил Алина. — А люди — неряхи.
Я прыгнул с рук Арины прямо на свой любимый коврик. У батареи, где солнце бывает по утрам. Он был немного влажным, но это не имело значения. Я ведь тоже промок под дождём,
Жорик рухнул на диван. Маруся посмотрела на него с выражением, которое я хорошо знал. Так смотрят кардиохирурги на пациентов, которые только что перенесли операцию. И тут же начали есть жирное.
— Иди в душ, — твёрдо сказала она. — Сейчас же.
— Я сначала полежу, — простонал Жорик. — Хочу почувствовать диван. Целиком.
— Ты почувствуешь пневмонию, — ответила Маруся. — В душ.
Жорик вздохнул, поднялся и поплёлся в ванную. Через минуту я уже слышал, как он напевал себе под нос что-то бессмысленное. Он всегда пел, когда был счастлив. Голос у него был, прямо скажем, не ахти. Но сейчас звучал как лучшая симфония.
Я сидел на коврике и смотрел, как Арина несла мне свежее сено. Не вчерашнее. А новое. Хрустящее. Пахнущее летом.
— Кушай, лорд, — предложила она и погладила меня по голове. Правильно. По шерсти.
Я откусил стебелёк. И почувствовал, как по телу разливается тепло. Настоящее. Кроличье.
Жорик вышел из душа через двадцать минут. Вытирал волосы полотенцем, которое было слишком маленьким для его головы. И выглядел при этом совершенно нелепым. Но счастливым.
Он сел на диван. Посмотрел на свои руки. И заплакал. Тихо. Беззвучно. Слёзы текли по щекам и капали на колени. Он плакал как кролик.
Маруся подбежала к нему.
— Жорик, ты плачешь?
— Я — человек, — всхлипывал он. — Могу плакать. Хорошо-то как, господи.
— Ты всегда мог плакать, — не удержалась Маруся.
— Но теперь-то я плачу от счастья.
Она обняла его. Крепко. Так, что я слышал, как у неё тоже перехватило дыхание. А потом они начали целоваться. Фу! Здесь же дети! И тетя Клава.
Я подошёл к ним. Прыгнул на диван. И потёрся о ногу Жорика. Маленькой, мокрой, пушистой головой.
Они наконец-то успокоились. И Жорик обратил на меня внимание.
— Шик, — позвал он. — Сядь рядом.
Я сел. Рядом. На диване. Как равный с равным.
— Я должен извиниться, — продолжил он. — Я был идиотом. Оскорблял тебя. Гладил тебя против шерсти. Смеялся над твоей гривой.