Я увидел Жорика. Он бежал по улице прямо в сторону парка. Маленький, мокрый комок. Мчался под ливнем к старому дубу, словно тот был единственным маяком в этом хаосе.
— Жорик! — закричал я. Дождь тут же залил мне рот водой. — Вернись!
Он не обернулся. Я побежал за ним. Ноги разъезжались на мокром асфальте, покрытом скользким ковром из опавших листьев. Дождь хлестал, смывая всё: мысли, слова, остатки достоинства. Где-то вверху сверкала молния, подсвечивая бегущего кролика зловещим синим светом.
— Он бежит к старому дубу! — крикнула Арина, поравнявшись со мной.
— Почему?! — спросила Маруся, задыхаясь и прижимая к груди амулеты, которые теперь светились тускло и бесполезно.
— Ищет укрытие! — фыркнула Алина, бежавшая с другой стороны. — Он думает, что там безопасно! Под деревом!
Я бежал, задыхаясь. Моё человеческое тело не слушалось. Оно было слишком тяжёлым, неуклюжим. Колени предательски хрустели, а в боку кололо так, словно там кто-то орудовал ржавым ножом. Но я бежал. Не мог остановиться. Я не должен был позволить ему сидеть там одному.
Жорик добежал до старого дуба и остановился. Я видел, как его маленький силуэт мелькнул среди корней, — и тут же исчез. Словно земля его проглотила. Или, что было гораздо хуже, кто-то его подобрал.
Я вылетел на поляну и замер.
Под дубом стоял человек.
Нет, не просто человек. Это была та самая фигура, которую мы с близнецами видели уже несколько раз. Невысокий, закутанный в длинное чёрное пальто. Которое волочилось по мокрой земле, как мантия средневекового инквизитора. На голове — чёрная шляпа, надвинутая на самое лицо. Так что из-под полей не было видно ничего, кроме подбородка. На ногах — огромные чёрные ботинки. Арина ещё тогда сказала, что он похож на шпиона из плохого кино. Алина добавила, что шпионы из плохого кино хотя бы умеют прятаться за кустами, а не стоять посреди улицы. Как фонарный столб.
Фигура держала что-то на руках. Маленькое, пушистое и отчаянно сопротивляющееся.
Жорика!
Моего кролика. Ну, то есть не моего, а Жорика. Ну, то есть… вы поняли.
— Жорик! — закричал я, голос сорвался на фальцет.
Фигура повернулась. Медленно. Торжественно. Как злодей в финальной сцене, который вот-вот произнесёт свой монолог о мировом господстве. Шляпа чуть сдвинулась, и из-под полей блеснули два маленьких, хитрых глаза.
Я узнал эти глаза и подбородок. И сумку, которая висела на сгибе локтя. Пучок укропа торчал из кармана сумки просто возмутительно.
— Тётя Клава?! — выдохнул я, и ноги мои подкосились.
Она стояла под дубом, мокрая насквозь. В своём нелепом чёрном пальто и шляпе. Прижимала к груди Жорика. А он смотрел на меня с таким выражением лица, с каким узник смотрит на товарища по камере. Его уши были прижаты, лапы бессильно свисали, а из пасти вырывался тихий, жалобный писк. Я мог его перевести примерно как: «Забери меня отсюда, ради всего святого».
— Здравствуй, Жорик, — сказала тётя Клава. Голос её был неожиданно мягким, почти нежным, что в сочетании с её инквизиторским нарядом производило впечатление жутковатое. — Не бойся. Это я. Тётя Клава. Соседка снизу.