— Я слышу, — прошептала она. — Я слышу вас.
Чашечка молчала. Но Юи знала: теперь она не одна.
Он развернулся и медленно пошёл прочь, прихрамывая и опираясь на трость. Юи смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за старой сосной. Она понимала, что больше никогда его не увидит. Он был последней нитью, связывавшей её с миром Земли. И теперь эта нить обрывалась.
После обеда Юи вернулась к обязанностям. Выбила футоны, протёрла полы, помогла Нацу с бельём. Работа отвлекала от мыслей, и она была благодарна этой усталости — простой, физической, понятной.
Вечером, когда дом затих и последние лампы погасили, Юи вернулась в свою каморку. Она собиралась ложиться, когда взгляд упал на дальний угол, где стоял старый деревянный сундучок. Она не открывала его уже много лет — там лежали вещи, оставшиеся от матери.
Юи опустилась на колени и откинула крышку. Внутри пахло старой тканью и сушёными травами. Сверху лежало сложенное кимоно — то самое, в котором мать была в последний день. Под ним — детские вещи, которые Юи носила, когда ещё жила в доме Ивасаки. Маленькие таби, вышитые цветами. Поясок с бронзовой пряжкой.
И на самом дне — гребень.
Она узнала его сразу. Сандаловое дерево, потемневшее от времени, с вырезанными на ручке пионами — гербовыми цветами Ивасаки. Мать расчёсывала им волосы каждый вечер, сидя перед зеркалом, и Юи, совсем маленькая, любила смотреть на это — на то, как гребень скользит по длинным чёрным волосам, оставляя за собой блестящие волны.
Она взяла гребень в руки. Дерево было гладким, тёплым, словно ещё хранило тепло материнских пальцев. И вдруг — неожиданно для самой себя — она заплакала.
Слёзы текли беззвучно, капая на старую ткань кимоно. Она плакала не от страха, не от жалости к себе. Она плакала от того, что вдруг ощутила: мать здесь. Рядом. В этом гребне, в этой ткани, в самом воздухе этой каморки, где она прожила столько лет.
— Мама, — прошептала она. — Я уезжаю. Я еду в клан Огня. Я не знаю, выживу ли. Но обещаю тебе: я не опозорю наш род. Я постараюсь. Я сделаю всё, что смогу.
Она прижала гребень к губам и долго сидела так, раскачиваясь в темноте. А потом вытерла слёзы, аккуратно положила гребень обратно в сундучок и закрыла крышку.
У неё не было времени на слабость. Через шесть дней она уезжала.
Она легла на футон и закрыла глаза. В пальцах всё ещё теплился отголосок магии — там, где она касалась земли предков. Юи прижала мешочек к груди и впервые за долгое время заснула без тревоги. Ей снились горы. Старые сосны. И мать, расчёсывающая волосы перед зеркалом.
Не позволяй чужому дому переделать тебя
Утро среды выдалось ясным и холодным — таким, когда осеннее солнце светит ярко, но уже не греет, словно золотая монета, на которую ничего не купишь. Ветер гулял по коридорам особняка Асура, заставляя бумажные перегородки тихо вздрагивать, и в этом дрожании чудилось нетерпение. Дом словно ждал перемен.
Юи стояла посреди своей каморки и смотрела на раскрытый дорожный сундук. Обычный деревянный сундук, окованный потемневшими медными полосами, с гербом Асура на крышке — три переплетённых водяных кольца. Скоро на её вещах будет другой герб. Три языка пламени, заключённые в круг.