Рэкка уже ждал её.
Он стоял у края бассейна в простом белом кимоно. Его волосы тоже были распущены и падали на плечи, и в свете факелов алели, как закатное небо. Он был бос, и его ступни касались тёплого камня. Лицо было спокойным, почти отрешённым. Когда он увидел Юи, в его глазах мелькнуло что-то острое, как вспышка пламени.
— Ивасаки — сан, — сказал он, и поклонился.
—Асука — сан.
— Луна исчезла. Пора.
Рэкка шагнул в воду. Она приняла его, как старого друга, — сомкнулась над щиколотками, коленями, бёдрами, и там, где его тело касалось воды, начиналось свечение. Алое, золотое, оранжевое — цвета живого огня.
— Входи, — сказал он, не оборачиваясь. — Не бойся.
Юи ступила в бассейн.
Вода была горячей — горячее, чем она ожидала, — но не обжигала. Она обняла её ноги, затем талию, затем грудь. И когда Юи остановилась в двух шагах от Рэкки, она почувствовала, как её магия Земли просыпается — не слабо, не робко, а мощно, глубоко, словно вулкан, что дремал под землёй тысячу лет.
Рэкка повернулся к ней, протянул ей руки.
— Дай мне свои ладони.
Она повиновалась. Их пальцы встретились, и в этот миг мир взорвался.
Пламя хлынуло из Рэкки — не дикое, не хаотичное, а направленное, как река, что прорвала плотину. Оно потекло по его рукам, достигло её пальцев, запястий, предплечий — и там, где оно касалось её кожи, оно не жгло. Оно впитывалось. Земля принимала Огонь, как сухая почва принимает дождь, и от этого соединения рождалось что-то новое — не жар и не холод, а живое, пульсирующее равновесие.
Юи закрыла глаза, сосредоточилась, и перед её внутренним взором пронеслись образы. Каменный сад предков, которого она никогда не видела. Старая сосна, вцепившаяся корнями в скалу. Лицо матери, склонённое над ней. И ещё — он, Рэкка, стоящий на краю вулкана, одинокий, окружённый пламенем, в котором никто не мог находиться.
Кроме неё.
— Открой глаза, — услышала она его голос сквозь пелену.
Она открыла.
Пламя утихло. Вода в бассейне больше не светилась — она стала прозрачной, как горное озеро, и в ней, как в зеркале, отражались звёзды. Звёзды — впервые за много дней небо над долиной очистилось, и в вышине, среди бархатной тьмы, сияли тысячи созвездий.
Рэкка всё ещё держал её за руки.
Он не мог их отпустить. Не потому, что ритуал требовал этого, — нет, ритуал был окончен, — а потому, что впервые за десять лет он касался человека и не чувствовал, как под его пальцами корчится и умирает живая плоть.
Его ладони помнили всё. Помнили лицо кормилицы — доброй женщины, что пела ему колыбельные, — когда он, трёхлетний, впервые дотянулся до её щеки, и она закричала. Помнили руки первой невесты — тонкие, дрожащие, — что обратились в пепел через мгновение после того, как он сжал их. Помнили холод перчаток, которые он носил, не снимая, год за годом, потому что любой, кого он касался голой кожей, умирал.
Его прикосновение было смертью. Так было всегда.
И вот теперь его ладони лежали в ладонях Юи — тёплые, живые, — и ничего не происходило. Ни дыма. Ни ожогов. Ни запаха горелой плоти.
Он почувствовал её пальцы — прохладные, чуть шершавые от многолетней работы. Он почувствовал, как под её кожей бьётся пульс — ровный, спокойный, словно она не стояла только что в огне, а сидела у костра тихим вечером. Он почувствовал текстуру её ладоней — каждая линия, каждый крошечный шрам, каждая косточка под тонкой кожей. Вещи, которых он не ощущал с детства.