Он думал о том, что впервые идёт рядом с кем-то. Не впереди, не позади, не в одиночестве — а рядом. И это было странно. И правильно. Так правильно, что ему не хотелось, чтобы дорога кончалась.
Но она кончилась. Восточное крыло встретило их тишиной. Хару, должно быть, ждала внутри, но сейчас, у дверей, никого не было. Только они двое.
Рэкка остановился. Ему следовало отпустить её руку, но он всё ещё держал. Её пальцы, прохладные и чуть влажные после воды, лежали в его ладони, и он чувствовал каждый удар её пульса — ровный, спокойный, словно она только что не стояла в огне.
— Дальше я сама, — тихо сказала Юи.
— Да, — ответил он, но не двинулся с места.
Она подняла глаза. В свете масляной лампы, что горела у входа, её лицо казалось золотистым. Ресницы всё ещё были мокрыми, и на скулах блестели капли воды — не то из бассейна, не то слёзы облегчения. Или счастья. Он не знал.
— Спасибо, — сказала она.
— Тебе спасибо, — ответил он. — Ты спасла меня.
— Мы спасли друг друга.
Он отпустил её руку. Медленно, неохотно, словно отпускал что-то драгоценное. Пальцы разжались, но тепло осталось на коже, как обещание.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спокойной ночи, Юи.
Она скрылась за дверью, и он остался один на мостках. Постоял ещё мгновение, глядя на закрытую дверь, на полоску света под ней, на тень, которая двигалась там, внутри. А потом развернулся и пошёл к себе.
Он шёл по мосткам, не разбирая пути, и ночной ветер, пахнущий серой и нагретым камнем, обдувал лицо. Гейзеры мерцали в темноте, как колонны живого света, но он не замечал их. Он видел только её глаза — тёмно-карие, с золотистыми искорками у зрачка. Чувствовал её пальцы в своих. Слышал её голос: «Мы спасли друг друга».
Проклятия больше не было.
Он повторял это снова и снова, но разум отказывался верить. Двадцать лет он носил в себе огонь, что убивал всё живое. Двадцать лет он прятался в этой долине, как зверь в клетке, он не касался ничьей кожи и не знал, что значит просто держать. А теперь — теперь пламя внутри него лежало тихо, как угли в очаге. Живое, тёплое, но больше не рвущееся наружу.
Он вошёл в западное крыло. Коридоры здесь были темнее, чем в остальном доме, — он никогда не любил яркий свет в той части, где жил. Слуги давно разошлись. Никто не встречал его, и он был рад этому. Ему нужно было побыть одному. Переварить. Понять.
Дверь в его покои была приоткрыта. Он толкнул её плечом и вошёл.
Комната встретила его привычным теплом — но не мрачным, не пещерным, как можно было ожидать от обители Пылающего Демона. Здесь, в западном крыле, стены тоже были сложены из гладко отёсанного вулканического камня, но поверх него лежала отделка из светлого кипарисового дерева — тёплого, медового оттенка, что мягко золотился в свете ламп. Кипарис источал тонкий, едва уловимый аромат — сухой, смолистый, успокаивающий, — и Рэкка, сам того не замечая, каждый раз вдыхал его чуть глубже, переступая порог.
На полу лежали толстые ковры из шерсти — не тёмные, а глубокого, сложного цвета: смесь охры, терракоты и приглушённого шафрана. Узоры на них были не клановыми гербами, а мягкими, перетекающими друг в друга волнами, напоминающими склоны окрестных холмов осенью, когда вереск отцветает, а трава становится золотой. Нога утопала в ворсе, и шаги становились беззвучными.