У дальней стены стояла широкая кровать европейского образца — не каменное ложе, а настоящая кровать из того же светлого кипариса, с высокой резной спинкой. Резьба была простой, почти геометричной — языки пламени, переходящие в волны, — и ни капли лишнего. Матрас был высоким, покрытым мягким одеялом из овечьей шерсти, а поверх одеяла лежало покрывало глубокого алого цвета, расшитое серебряной нитью по краям. Подушки — две, большие, взбитые, в наволочках из тонкого льна — обещали покой даже самому измученному телу.
У окна, выходившего в долину, стоял письменный стол — массивный, но изящный, из цельного куска отполированного дуба. Древесина была старой, потемневшей от времени, и на её поверхности, если присмотреться, проступали годовые кольца, словно карта прожитых столом лет. На столе царил порядок: стопка бумаг, чернильница из тёмного обсидиана, несколько кистей в керамическом стакане. И одинокая масляная лампа под стеклянным колпаком — её свет был мягким, золотистым, и отбрасывал на стены танцующие тени.
Рядом со столом стояло кресло на европейский манер — глубокое, с широкими подлокотниками, обитое тёмно-зелёным бархатом. На подлокотниках бархат был чуть вытерт — единственная деталь, выдававшая, что хозяин проводит здесь много времени. Окумура подарил его Рэкке на восемнадцатиление.
В углу комнаты, у небольшого камина, сложенного из того же вулканического камня, лежала ещё одна подушка — большая, круглая, явно предназначенная не для гостей, а для долгих вечеров у огня. Камин сейчас не горел, но от него исходило остаточное тепло — такое же ровное и глубокое, как от всей долины.
На стенах, помимо кипарисовых панелей, висели две вещи: старая карта земель клана, вычерченная тушью на пожелтевшей бумаге, и один-единственный свиток с каллиграфией — подарок матери. Иероглиф «静» — «покой». Он висел напротив кровати, и каждое утро, открывая глаза, Рэкка видел его первым. Он опустился в кресло, откинул голову на мягкую спинку и закрыл лицо руками.
Он просто сидел и дышал. Впервые за десять лет он дышал полной грудью, не боясь, что выдох обожжёт кого-то рядом. И комната — его комната, которую он так долго обустраивал для одного, — вдруг показалась ему слишком большой. Слишком пустой. Слишком тихой. Рэкке впервые захотелось, чтобы здесь был кто-то ещё..
В дверь постучали — коротко, сдержанно.
— Войди, — сказал Рэкка, не поднимая головы.
Окумура вошёл, притворил за собой дверь и остановился на пороге. Его старое, лицо было непроницаемо, но глаза — глаза, видевшие три поколения Асука, — цепко обшарили комнату, остановились на Рэкке.
— Господин, — произнёс он, и в этом слове прозвучало больше вопроса, чем обычно.
Рэкка поднял голову. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на управляющего — и позволил тому увидеть. Позволил стене, которую он строил годами, дать трещину.
Окумура смотрел. Мгновение. Два. А потом его лицо дрогнуло. Сухие, старческие губы задрожали. Трость, на которую он опирался, стукнула о пол.
— Мой мальчик, — выдохнул он.
И шагнул вперёд.
Рэкка не помнил, как оказался на ногах. Не помнил, как старый управляющий обхватил его за плечи и прижал к себе — крепко, по-отцовски, так, как не обнимал его никто, наверное, с тех пор, как умер дед. Окумура был ниже его на голову, но в этом объятии было столько силы, столько тепла, столько невыплаканных слёз, что Рэкка замер. Затем, неуверенно, поднял руки и обнял старика в ответ.